В «Манифесте нового человека» в качестве аргумента в пользу силы и действенности меньшинства приводится ссылка на историческое свидетельство эффективного противостояния 300 спартанцев и 50-титысячной армии персов. Нетрудно подсчитать, что количественное превосходство персидской армии по отношению к спартанцам составляло 166:1. Даже если принять во внимание возможные ошибки и преувеличения исторических свидетельств, не вызывает сомнение факт, что в численном отношении персы имели неоспоримое преимущество как перед отрядом Леонида, так и вообще перед объединенной греческой армией в эпоху Пелопонесских войн. Тем не менее, все попытки персидского царства захватить Элладу неизменно оканчивались неудачей. Успех греческой армии был настолько ошеломителен, что и сами греки были поражены. Гигантское деспотическое государство, располагающее поистине неограниченными ресурсами, оказалось неспособным одолеть маленькую Грецию, состоящую из небольших отдельных, часто враждующих друг с другом городов-государств. Военные победы окончательно утвердили древних эллинов в превосходстве греческого государства и греческого образа жизни над окружающими их варварами.

Смысл, который мы можем извлечь из этой истории, гораздо глубже и важнее того, что открывается беглому взгляду. Если мы ограничимся поверхностным сравнительным анализом тактики и стратегии армий, если мы будем сопоставлять вооружение и военную выучку солдат, искусство и умение стратегов и полководцев, мы едва ли приблизимся к пониманию сущности греко-персидского противостояния, и причин греческих побед. Не постигнув смысла, казалось бы, давно прошедшего и забытого, мы не сумеем понять и нашего настоящего, в частности, того, что представляет собой наша беларуская реальность. А от того, как мы ее истолкуем, напрямую зависит то, как мы будем действовать.

Противостояние греков и персов далеко выходило за пределы простого военного конфликта. Здесь происходило столкновение двух типов культур, двух принципов жизни, двух возможных, но противоположных способов человеческого существования. С одной стороны, в случае Персии, мы имеем принцип иерархического построения общества, основанного, как и всякая иерархия, на господстве и подчинении, а с другой, в случае Греции, — общество, фундаментом которого является принцип равенства и свободы. Таким образом, война Персии и Греции — это борьба свободы и рабства, борьба, которая идет на протяжении всей истории человечества. Более того, она составляет сущность этой истории. «История — это драма свободы», говорил Мераб Мамардашвили.

Свобода всегда была и остается уделом меньшинства. Я полностью присоединяюсь к мнению Сергея Сивухи («Сила меньшинства»), что западная история есть история достижений меньшинства. То, что в греческом полисе свободными гражданами было меньшинство населения, есть отражение этого обстоятельства. Раб, говорил Аристотель, есть раб по природе, так как свободный человек никогда не стал бы рабом. Свободный человек свободен до конца, то есть он свободен предпочесть смерть рабству. Чтобы быть свободным, то есть гражданином полиса, нужно обладать многими достоинствами, или, как говорили греки, добродетелями. Одной из главных добродетелей гражданина было мужество, которое требовалось для того, чтобы уметь отстоять свою свободу. Но добродетелями обладают лишь немногие лучшие. Гражданином греческого города-государства мог быть не всякий, но только лучший. Греческая демократия, по сути, аристократична. Именно этот аристократический дух, присущий греческому гражданину, был способен разбить несметные полчища персидской армии, состоявшей не из свободных граждан, а из подданных своего господина.

Современное общество во многом утратило этот аристократический характер греческой демократии. Общество, ставшее массовым, наделило формальным правовым равенством всех своих членов, стерла сословные, устранила классовые ограничения. Но тот же самый процесс признания гражданства за всеми привел к тому, что исчезла внутренняя связь между идеей гражданства и необходимостью быть достойным этого статуса. Как целое противостоит части, так массовое общество отрицает аристократизм. Когда в полисе принцип аристократизма стал вытесняться голым принципом демократизма, это возвестило упадок греческой цивилизации. Начало конца греческого полиса было положено, когда афинский демос, в соответствие с обычаем остракизма, начал изгонять из города своих лучших граждан. Некогда гордые и свободолюбивые греки стали избавляться от всех, кто чем-то превосходил средний уровень демоса. Апофеозом его власти стал смертный приговор, который греки вынесли своему лучшему представителю — Сократу.

Противостояние толпы, сущность которой состоит в том, чтобы стереть все различия между людьми, и гражданина в классическом смысле этого слова, есть противостояние свободы и рабства, достоинства человека, требующего мужества, и его темных инстинктов, которые находят питательную почву в анонимной безнаказанности. Через две с половиной тысячи лет мало что изменилось. Мы видим все то же напряжение борьбы между немногими лучшими людьми и толпой, которая в русско-советской традиции получила наименование «народа». Власть, которую мы имеем в нашей стране, есть в полном смысле «народная власть», власть народа, демоса. Понятно, почему Аристотель из трех форм власти — монархии, аристократии и демократии — считал наихудшей демократию.

Демократия в своем непосредственном виде есть тирания. Все тоталитарные режимы XX, а теперь уже и XXI века имеют демократическую основу. Не будь этой основы, ни один из них не продержался бы долго. Демократия только тогда приобретает пристойную форму респектабельного западного общества, когда она уравновешивается особыми общественными институтами (начиная от принципа разделения властей и заканчивая местным самоуправлением), которые ограничивают низменные инстинкты демоса. Лишь сложная «система сдержек и противовесов» способна обеспечить в большей или меньшей степени возможность управлять обществом людям, если не самым лучшим, то, по крайней мере, не самым худшим.

Свобода не принадлежит большинству, так как она требует усилий, на которые способны немногие. Эти усилия направлены на то, чтобы перейти от обезличенности и анонимности толпы к неповторимому своеобразию личности, избавиться от злобы и жажды мести, которая есть удел одних только рабов, и обрести силу свободного духа. А для этого необходимо мужество, чтобы, по словам Канта, «сокрушить в себе себялюбие и эгоизм», чтобы преодолеть то, что Ницше назвал «человеческим, слишком человеческим». Быть свободным может только лучший, и если ты лучший, то ты свободен. Лучшие люди всегда в меньшинстве, но только они способны создать и поддерживать такое общество, где есть место свободе.

Западная демократия тем отличается от восточной, что в первой власть демоса ограничена. При восточной же демократии (беларуского или российского образца) всем владеет разнузданная толпа, находящая символическое воплощение в фигуре тирана.
Поэтому задача в том, чтобы создать такое общество, такую политическую систему, в которой был бы жив дух аристократизма, а значит и дух свободы. Ведь свободный дух всегда аристократичен.

Сергей Синькевич