«Пишите, что хотите, только не врите»

Александр Телевич, специально для «Третьего пути»

12 июня исполнилось семнадцать лет с того дня, как в СССР был принят закон о печати и средствах массовой информации. Этому событию предшествовала длительная борьба с противниками гласности.

Архитектор перестройки, бывший член Политбюро ЦК КПСС, покойный ныне, академик Александр Яковлев любил рассказывать, что принятию закона предшествовала долгая борьба, хотя всплески гласности были и в шестидесятые-семидесятые годы. Например, «Комсомольская правда» в самом конце 1960-х годов опубликовала статью о Солянике, которая сделала бы честь любому изданию времен перестройки. Этот Соляник был, что называется, фигурой, ногой открывал двери кабинетов членов Политбюро, а на Украине вообще был царем и Богом. Соляник был руководителем китобойной флотилии. После злополучной публикации начался страшный крик: обидели выдающегося человека, героя труда и т.д. Чтобы лучше оценить масштаб скандала, нужно добавить, что когда обсуждался этот вопрос, на секретариат ЦК, единственный раз за время своего руководства партией, пришел Брежнев. Главный идеолог партии Михаил Суслов  хотел было уступить ему председательское место, но он сел по правую руку от Суслова. Начались выступления. Секретари ЦК и другие набросились на газету и отдел пропаганды ЦК, который тогда возглавлял Яковлев. Особенно нагло вел себя сам Соляник. «Подрыв авторитета партии и государства» и тому подобное.

Последним тогда выступал Александр Шелепин, член Политбюро ЦК КПСС, который сходу обострил вопрос: «Я не пойму: если факты не верны, давайте снимать с работы главного редактора газеты и заведующего отделом пропаганды. Но я пока о неверных фактах ничего не услышал. Ну, а если факты верны? Из записки, которую нам раздали, видно, что не верны некоторые мелочи. А в целом?»

После этих слов у всех изменились лица, а в помещении воцарилась абсолютная тишина. Все смотрели на Брежнева и Суслова, не зная, что им делать – возмущаться ли выступлением Шелепина или одобрять его. Суслов наклонился к уху Брежнева и что-то сказал, вероятно, предложил выступить. Тот отрицательно помотал головой. И вдруг Суслов сухим, монотонным голосом заявил: «Правильно товарищи говорят, товарища Соляника нужно наказывать». Хотя никто ничего подобного не говорил – это была чисто сусловская инициатива: «Исключать из партии Соляника, наверное, не надо, это правильно товарищи говорят, но наказать следует».  Видимо, Суслов знал и о махинациях Соляника, и о тех подарках, которые тот приносил в высокие кабинеты. Суслов закрыл заседание, все поднимаются ободренные. И вдруг голос Брежнева: «Останьтесь!» Яковлев и главный редактор «Комсомолки» замерли. «А вы, сказал Брежнев, - не подсвистывайте!» Потому как любая критика у Брежнева называлась подсвистыванием.

Горбачев был недоволен печатью только один раз, когда Вячеслав Старков, главный редактор "АиФ", опубликовал рейтинг советских политиков и Горбачев не занял в нем первое место. Именно тогда появилось предложение освободить Старкова от занимаемой должности.

Горбачев был недоволен печатью только один раз, когда Вячеслав Старков, главный редактор «АиФ», опубликовал рейтинг советских политиков и Горбачев не занял в нем первое место. Именно тогда появилось предложение освободить Старкова от занимаемой должности. Однако Александру Яковлеву и сотоварищам этот проект постановления удалось «замотать» даже несмотря на то, что помощники Горбачева им звонили каждый день и спрашивали: где этот проект? А потом и сам Горбачев отошел от дел, и проблема отпала автоматически.

Однако последний в свое время поручил руководить печатью одновременно и Яковлеву, и другому члену Политбюро – Егору Лигачеву. Наравне с печатью они параллельно курировали еще культуру и науку. Это была обычная логика правителей – им всегда нужно было создавать систему сдержек и противовесов. 

На этой должности Лигачев запомнился многим тем, что чуть было не снял с работы главного редактора «Московских новостей» Егора Яковлева. Возможно, именно Лигачев подготовил такое решение, которое подписал только он один, т.к. Александр Яковлев отказался его подписывать.

А началось все с того, что Яковлеву позвонил редактор «МН» и сказал, что в Париже умер Виктор Некрасов и он (редактор) хочет опубликовать некролог, но по указанию Лигачева отдел ЦК делать ему это запретил. Яковлев сказал ему: «Печатай, но небольшой. Не надо дразнить гусей». Случилось очередное Политбюро. Горбачев был на юге. Председательствовал Лигачев. А система была такой (опять же, по воспоминаниям Яковлева): сначала члены Политбюро собирались в Ореховой комнате, все решали между собой, а потом шли на заседание Политбюро и там уже имитировали обсуждение с кандидатами в члены Политбюро, секретарями ЦК и другими приглашенными. Когда в очередной раз собрались в Ореховой комнате, между Лигачевым и Яковлевым вышел примерно такой диалог. «Товарищ Яковлев!» А ведь было принято обращаться друг к другу по имени и отчеству. «Почему опубликовали статью о Некрасове?» «А почему бы и не опубликовать? Умер великий писатель, и по-человечески, по-христиански, нужно бы его помянуть. Он ведь был патриотом России. Об Отечественной войне лучшие произведения – его». Лигачев: «Он антисоветчик! Он ругал нашу страну за границей». Яковлев: «Я не читал, я читал только одну его статью в «Русской мысли» о Подгорном (Подгорный Николай Викторович (1903-1983) – член Политбюро), что он был дурак. Так он и был дурак. Что тут антисоветского?» Лигачев обращается к тогдашнему председателю КГБ СССР Чебрикову: «Виктор Михайлович, скажите, Некрасов выступал с антисоветчиной?» Тот очень неохотно ответил, что да, было. Лигачев - Яковлеву: «Вы верите КГБ?» Яковлев: «Конечно. Но я знал Некрасова лично, и знаю, как он ютился в комнатушке в коммуналке в Киеве и жил в ужасных материальных условиях. Из-за этого он запил и не написал о войне того, что кроме него никто не мог написать».

Вечером Александру Яковлеву позвонил с юга Горбачев, поинтересовался, что произошло. Яковлев рассказал. «А я получил совсем другую информацию» - сказал Горбачев. В итоге главный редактор «Московских новостей» остался главным редактором «Московских новостей».

Любопытно проследить, кто из членов Политбюро поддерживал Яковлева, а кто Лигачева. В том случае последнего поддержали Рыжков и Воротников, но довольно вяло. А обычно по таким вопросам Рыжков, Маслюков и Никонов выступали на стороне Лигачева и достаточно последовательно. Иногда к ним присоединялся Чебриков.

Яковлева поддерживал прежде всего Горбачев, но чаще всего – молчаливо. Именно он мог на заседании встать и сказать, что все, хватит сопротивляться. Но он избрал другую тактику, наблюдал за спорами сторон как бы сверху. Он молчал, но всем было видно, что раз он не выступает, то значит Яковлев с ним уже все согласовал. А Яковлев согласовывал не всегда, однако не мешал тому, чтобы ощущение согласованности всех его действий с Горбачевым было. Поддерживал гласность в известной степени Вадим Медведев, который всегда ориентировался на Горбачева. Шеварднадзе тоже поддерживал Яковлева.

Одной из причин, что относительное меньшинство тогда взяло верх было, пожалуй, то, что Политбюро состояло тогда из людей, которых принято называть «болотом». Они не хотели ни во что вмешиваться, боялись испортить карьеру.

На девятнадцатой партконференции в 1989-м году Яковлеву сотоварищи удалось протащить резолюцию о гласности и, когда они начали проводить в жизнь эту самую гласность, то номенклатура очень испугалась. Ведь до этого считалось, что если в «Правде» появилась статья против председателя облисполкома или секретаря обкома, то это все – завтра его будут снимать с работы. А тут вдруг начинают появляться статьи, вкоторых замахиваются на всю существующую систему.

Александр Яковлев: "Пишите, что хотите, только не врите".

Яковлев был председателем комиссии по принятию резолюции о гласности и нередко после этого вспоминал накал, с которым вопрос о печати обсуждался на девятнадцатой партконференции. Коротича вытащили на трибуну оправдываться. И именно тогда и возникла идея принять эту самую резолюцию, споры по принятию которой были совсем нешуточными.

Ортодоксов из комиссии удалось взять демагогией. Яковлев цитировал всех классиков, вплоть до Ленина, из творчества которого им была взята замечательная фраза о том, что народ должен все знать и судить обо всем сознательно. Другое дело, что ничего подобного ни при Ленине, ни позже в жизни не было. Далее Яковлев сказал, что люди в СССР образованные, культурные, что им вполне можно доверять на этом этапе строительства социализма. Что знание о том, что происходит в стране, укрепляет сознание человека, делает его более ответственным за все, что происходит в государстве.

Все это звучало достаточно логично. К тому же за всю историю советской власти никаких прямых постановлений, запрещающих свободу печати, не было. Все делалось хитро: запрещающие постановления были всегда закрытыми. Свобода слова и социалистическая демократия были зафиксированы в брежневской конституции 1977-го года. После того как резолюция о гласности была принята, начались разговоры о том, что ее нужно оформить в советском порядке, а то это еще не полноценный закон.

Горбачев, кстати, тоже выступал за это, а поддерживали эту идею, в основном, близкие Яковлеву и его единомышленникам главные редакторы. Была создана группа по подготовке закона о печати. В нее вошли многие толковые юристы, но роль застрельщика играл Михаил Федотов.

Подготовка закона и его принятие тоже проходили в упорной борьбе, хотя сопротивление было уже не то. Тоталитарная власть потеряла свои основы. И сколько теперь ни трепыхались противники этого дела из оргпартотдела ЦК, это уже не помогало. Закон довольно долго обсуждался, но напор со стороны демократических слоев общества был настолько силен, что ортодоксально-консервативная часть партии спасовала.

Помогло и то, что закон только закреплял то, что уже было достигнуто, он фактически лишь подтверждал существование свободы печати. Против этой логики очень трудно возражать. Сторонникам перемен тогда и с резолюцией гласности, и с законом о печати удалось одержать серьезную победу.

Небезынтересны слова, которые Александр Яковлев говорил еще на заре гласности редакторам на совещаниях в ЦК в отношении того, что сегодня принято называть компроматом: «Пишите, что хотите, только не врите». Публикованная ложь подрывает свободу печати, подрывает демократию.

А вот убежденный коммунист и коллега Яковлева по Политбюро Егор Лигачев понимал гласность совсем по-другому. Трудно понять, как он смог руководить советской печатью так, что гласность привела социализм прямой дорогой к краху. Возможно, что между ним с одной стороны и Горбачевым и Яковлевым с другой была большая разница. Лигачев, которого называли консерватором номер один, тоже стоял за реформирование советского общества. Он считал, что система была прочная, что она хорошо служила обществу. Именно она превратила СССР из отсталой страны в передовую, могучую мировую державу. Лигачев считал, что советская система может улучшаться и совершенствоваться. И именно в середине 80-х годов такой момент наступил.

Другое дело, что Лигачев не осознавал того, что гласность может привести к разрушению социализма. Он был за гласность, которая помогла бы улучшать жизнь людей, укреплять государство, укреплять советскую систему, демократизировать ее. По его мнению, тогдашняя демократическая печать и повела страну не туда.

Егор Лигачев: "Я понимал гласность совсем по-другому".

Хотя вела страну «не туда» не вся печать. Лигачев относил к числу мощных печатных органов «Правду» и «Советскую Россию», которые довольно правильно и объективно освещали жизнь. А вот позицию «Московских новостей» Лигачев не принимал, потому как ничего конструктивного эта печать не выдвигала.

Боролся с этим Лигачев следующим образом. На секретариате нередко обсуждалась некая газетная статья, когда ею были недовольны наверху, но чаще делалось это на Политбюро. Особенно часто это стало делаться, когда в печати начали пересматривать всю советскую историю, когда ее, перегибая, начали, быть может, несколько извращать. Лигачев был против того, чтобы показывать исключительно положительные стороны прошлого. Однако односторонний, исключительно негативный показ истории, возможно, и был той проблемой, которая привела его к столкновениям с Горбачевым.

Хотя сам Горбачев всегда реагировал на критику со стороны Лигачева, по мнению последнего, положительно. Он никогда не пускался в споры с Егором Кузьмичем. Давал поручения Яковлеву и Медведеву поправить дело, но все эти поручения тонули в словах и, в конце концов, оказывались в мусорной корзине. Лигачев с Рыжковым снова поднимали свой вопрос, Горбачев снова их поддерживал, возмущаясь: «До каких пор будет продолжаться это безобразие!» И все опять уходило в песок. Лигачев пытался разговаривать с редакторами.

Лигачев пытался разговаривать с редакторами. Например, с возглавлявшим журнал «Огонек» Сафроновым вышла такая история. В силу возраста его решили заменить. Начали подбирать замену. Лигачеву позвонил кто-то из заместителей Яковлева по идеологическому отделу и сказал: «Предлагается Коротич. Егор Кузьмич, вы хотите с ним переговорить?» Лигачев: «А что он собой представляет?» «Писатель, написал книгу об Америке». Лигачев: «Тогда я прочитаю книгу и приглашу его к себе».

Когда Лигачев прочитал книгу, ему показалось, что автор здорово перехватил, ругая Америку. Прямо-таки ничего светлого в ней не оставил. Написал не очень правдиво и не очень справедливо. Лигачев пригласил автора книги к себе, сказал, что в книге тот перехлестнул сильно. А писатель ему в ответ: «Да нет, Егор Кузьмич, вы недооцениваете Америку! Это наш самый главный враг!» Лигачев решил, что взгляды у соискателя очень даже приемлемые и подержал его назначение на должность редактора. А потом начал читать его продукцию - «Огонек». Не понравилось. Вызвал его, перед этим тщательно подготовившись к встрече. Собирался с ним поговорить по существу. Но оказалось, что даром терял время. Редактор открыл дверь в кабинет и вошел с поднятыми руками: «Егор Кузьмич, я виноват! Я не досмотрел, подписал не подумав! Я вообще слабый редактор! Дайте мне время, я еще не овладел этим делом!» Лигачев еще раз пригласил его, а тот опять вошел в кабинет с поднятыми руками. Тактика у него была такая: уходил и продолжал делать тоже самое.

На упоминавшейся выше девятнадцатой партконференции Лигачев проголосовал за резолюцию о гласности, потому что считал ее правильной. Как бы ни говорили тогда, что, тем самым, он лил воду на мельницу своих идеологических противников – возражений по резолюции у Лигачева не было.

А вот в разработке и обсуждении закона о печати Лигачев участия почти не принимал – в конце июня 1990-го года проходил XXVIII съезд партии, на котором он не был избран в Политбюро. Лигачев знал, что его не изберут, по этому и законом этим не занимался.

А закон все-таки был замечательный. Хотя бы потому, что благодаря ему сегодня в нашей стране большинство защитников «независимой» прессы, поднимающие пыль столбом в защиту свободы слова при каждом удобном случае (будь то всего лишь отказ со стороны типографии печатать газету или исключение ее из каталога изданий, распространяющихся по подписке), не должны забывать, что когда-то «не было ничего».

Цените то, что есть. Потому как это гораздо больше, чем библейское «ничего».