Великое герцогство Литовское

За три месяца до вторжения Наполеона в пределы Российской империи Александр I передал конфиденциальное письмо Адаму Чарторыйскому, близкому другу, идеологу восстановления польского государства. Вот, в частности, о каких важных вопросах писал ему царь:

«…Вы слишком осведомлены, чтобы не видеть, насколько ему чужды либеральные идеи по отношению в Вашему отечеству. Наполеон имел по этому поводу конфиденциальные разговоры с австрийским и прусским посланниками, и тон, в котором он высказывался, рисует прекрасно его характер и недостаток привязанности к Вашим соотечественникам, которых он считает лишь орудием своей ненависти к России.

Эта война, которой, как кажется мне, не придется избежать, … позволяет мне свободно заняться моими любимыми мечтами о возрождении Вашего отечества…

Хотя не невозможно, чтобы мы могли с нашими войсками добраться до Вислы, даже перейти ее и таким образом вступить в Варшаву, все-таки будет благоразумнее не строить наших расчетов на столь выгодных шансах; из-за этого рождается необходимость сообразовать наши поступки с тем, чтобы не рассчитывать на помощь и преимущества, которые бы нам могло доставить обладание Варшавой. Следовательно, нам нужно будет сосредоточить нашу деятельность в наших областях.

Из этого вытекают несколько крайне важных для решения вопросов.

Какой самый удобный момент, чтобы провозгласить восстановление Польши? Совпадет ли он с моментом разрыва?

Будет ли это после того, как военные действия доставят нам известные высшие преимущества?

Если предпочтение может быть оказано второму условию, то будет ли полезно успеху наших планов, если учредить Великое герцогство Литовское, как предварительное мероприятие, и даровать ему одну из намеченных конституций?

Или следует отложить это мероприятие, присовокупив его к возрождению Польши в полном составе?»

Создание Великого герцогства Литовского по замыслу могло стать российским противовесом Герцогству Варшавскому, созданному Наполеоном на тех землях Польши, которые были присоединены Пруссией и Австрией. Великое герцогство Литовское, по мысли царя, должно было удовлетворить патриотические желания шляхты бывшего Великого княжества Литовского и усилить ее пророссийские чувства. Герцогство планировалось образовать из губерний – Виленской, Минской, Витебской, Могилевской, Волынской, Подольской и Киевской. Верховная власть принадлежала особе императора, но его наместницей, великой княгиней, полагали поставить Екатерину Павловну, сестру Александра I. Проект содержал пункты о личном освобождении крестьян и создании 100-тысячной армии, которая входила бы в состав российской, но имела бы особую форму.

Развязанная Наполеоном война поставила крест на этом проекте, который отражал мечты польских государственников восстановить автономию Княжества как первую ступень полного возрождения Речи Посполитой Польской.

Для Беларуси эта война началась на рассвете 24 июня, когда армии Бонапарта перешли Неман.

Предвоенные обстоятельства

Объяснение этому лежит в предыдущей истории. Начиная с первого российского раздела соседней державы, за 1772-1800 годы во владение русским помещикам было роздано 208.550 душ белорусов мужского пола – фактически крестьянских семей. С женами и детьми это составляло более миллиона человек – четвертую часть всего населения Беларуси.

Существование крестьян ухудшилось с присоединением России к континентальной блокаде Англии - уменьшился вывоз хлеба, сала, льна, что снизило цены на них почти вдвое. Непомерным гнетом стали для белорусских и литовских губерний налоги, которые тут, в отличие от внутреннних губерний Росии, собирались не в ассигнациях, а в металлической моненте (золотой и серебряной). Но по существовавшему тогда неофициальному курсу за 100 рублей ассигнациями давали 22 рубля серебром. Царское правительство просто выбирало с этих земель золото и серебро по стоимости бумажных денег. Иными словами, в Беларуси и Литве налоги оказались в 4-5 раз выше, чем в российских губерниях, что, с одной стороны, подрывало местную экономику, а с другой - разжигало недовольство.

Вводились также рекрутские наборы, которых раньше белорусские земли не знали. Человек, которого отдавали в рекруты, практически навсегда лишался семьи, родных, родного дома и родины. Только в 1793 году этот срок был ограничен 25 годами; тогда в Российской армии несли службу белорусские солдаты по 20 рекрутским наборам. Следующее уменьшение срока службы – до 20 лет – произошло в 1834 году. В годы царствования Александра обычно брали 4-5 рекрутов с 500 душ и только трижды – по 1 человеку. Наборы 1802 и 1803 годов дали по 6 тысяч белорусских рекрутов, наборы 1806, 1807 годов – 33 зысячи, набор 1811 года – 14, 7 тысяч. Зимой 1812 года брали па 8 рекрутов с 500 душ. Поэтому за первое десятилетие, к началу войны с Наполеоном, белорусские земли поставили в армию более 130 тысяч солдат. Если учесть 24-летний срок службы, то на 1812 год в армии находились еще солдаты призыва 1782 года; в совокупности всех наборов это составляло 220 тысяч человек.

Дороги войны

Создав на западных границах группировку в 450 тысяч войск (позже к ней присоединились еще 150 тысяч), Наполеон рассчитывал разбить российские армии в пределах Беларуси и продиктовать свои условия мира. Император сообщил маршалам свою стратегию: «Я начну кампанию переходом через Неман. Окончу ее в Смоленске и Минске. Там остановлюсь. Я укреплю эти два города и займусь в Вильне, где будет моя главная квартира в ближайшую зиму, устройством Литвы, которая жаждет сбросить с себя русский гнет… Я не перейду Двины. Стремиться идти дальше в этом году – значит идти навстречу собственной гибели».

В Вильне на третий день прихода французов декретом Наполеона была создана Комиссия временногого правительства Великого княжества Литовского, которая присягнула ему на верность. От своих союзников Наполеон добивался реальной помощи: продуктов, фуража, денег в звонкой монете и воинских формирований., поляки выставили 60 тысяч кавалерии и пехоты.

За обещание воссоздать Великое княжество должно было безотлагательно сформировать 5 пехотных и 4 уланских полка. Они получили нумерацию в продолжение нумерации полков в польском корпусе Понятовского – с 18-го по 22-й в пехоте, с 17-го по 20-й в кавалерии. Организация, форма и штаты устанавливались по образцу польских. В пехотных полках по штату полагалось 2.000 человек состава, в уланских – 940 кавалеристов. Уланы носили черную конфедератку, но вместо польского орла на ней крепилось изображение герба ВКЛ – "Погоня".

	цитата

«Вся твердь земная празднует: сегодня родился Тот, кто принизил горделивых и освободил слабых»

Был создан и причислен к императорской гвардии 3-й гвардейский легкоконный (уланский) полк в составе 1280 человек, командиром которого Наполеон утвердил бригадного генерала Конопку. Форма была аналогичной польскому 1-му гвардейскому уланскому полку.

Рекрутов в пехоту набрали 10 тысяч: в Виленской губернии 3000 человек, в Гродненской - 2500, в Минской - 3000, в Белостокской - 1500 человек. В уланские полки должны были направить: Виленщина - 1327 кавалеристов, Гродненщина - 996, Минщина - 1307, Белосточчина - 370.

Подполковник польской службы Мустафа Мирза Ахматович начал создавать татарский полк. Сформированный первый эскадрон был присоединен в качестве разведчиков к гвардейскому уланскому полку генерала Конопки.
Был создан также егерский полк, который формировался в Минске; здесь же начали создавать 23-й пехотный полк. Известный владелец имения Смиловичи под Минском Игнатий Монюшко сформировал за свой счет и сам возглавил 21-й конно-егерский полк.

Ко времени отступления Наполеона, в середине ноября, подчиненные Наполеону войска Великого княжества насчитывали во всех подразделениях более 20.000 человек. Уставным языком команд и общения был польский.

Мирное население

С приходом французов крестьянское и городское население Беларуси испытало все невзгоды оккупации. Ужасающие размеры приобрели поборы натурой. Только в августе в Беларуси указом императора подлежали реквизии 528 тысяч тонн хлеба, 100 тысяч тонн овса, 53 тысячи голов скота, 4,5 тысячи тонн сена. В октябре от Минской губернии потребовали 10 тысяч коров, виленскую губернию в декабре обязали сдать 27 тысяч коров. Кроме официальных поборов с каждого двора наполеоновские реквизиторы под видом добровольного пожертвования вытянули по 2 пуда сена и соломы, по 5 кило гороху, по 5 пудов жита и овса. Были введены налоги с доходов – водки, рыбы, масла, табака и т.д. Все указания по контрибуциям, новым налогам и поборам сообщались на польском языке.

Объявив себя освободителем Беларуси и Литвы «от русского гнета», император тем не менее потребовал в свою казну все недоимки предыдущей администрации. Так, в Минской губернии он собрал 539 тысяч рублей серебром и еще все задолженности населения правительству Александра I. Главной задачей организованных жандармских рот было подавление крестьянских бунтов и охрана помещичьих усадеб. Белорусские крестьяне ожидали от Наполеона отмены крепостной зависимости (как это произошло в Польше в 1807 году, где крестьяне получили личную свободу) и с началом войны начали атказываться от принадлежности помещикам, разоряли их усадьбы, наводили на них отряды мародеров. Но Бонапарт на освобождение крестьян не осмелился, наоборот, он приказал высылать команды для наказания мятежников. От крестьян же требовал рекрутов и денег на создаваемое литовское войско.

Подцензурные польскоязычные газеты для военных реляций употребляли оптимистическую лексику: «Непобедимые армии великого Наполеона гигантскими шагами движутся вперед…» Подначальная французам администрация городов торжественно отметила 15 августа – день рождения Наполеона. На лучших зданиях вывешивались портреты императора с переслащенными надписями на польском языке: «Вся твердь земная празднует: сегодня родился Тот, кто принизил горделивых и освободил слабых» и даже «Всемогущий справедливый Бог проявляется в Наполеоне».

Судьба солдат

Фактически существенной военной помощи император от литовских полков не дождался. Отряд генерала Косецкого (3.500 человек), направленный из Минска к Новосверженю, 13 ноября был разбит русскими егерями. На следующий день остатки его были разгромлены у Койданова; в плен попали 2.000 пленных. Остальные вернулись в Минск.

3-й гвардейский легкоконный полк Конопки 19 октября в бою под Слонимом был разбит генералом Чаплицем. В плен попали сам генерал Конопка, 13 офицеров и 253 нижних чина.

Татарский эскадрон Ахматовича также сражался под Слонимом, принимал участие в обороне Вильни в декабре 1812. От эскадрона осталась одна рота, которая в 1813 году в количестве 3 офицеров и 15 рядовых была причислена к полку гвардейских польских улан Красиньского. 18-й и 19-й уланские полки прикрывали переправу императора через Березину, а потом обороняли Вильню вместе с французскими войсками.

В начале декабря, уже во время катастрофического развала «великой армии» и хаотического отступления, Наполеон потребовал от Комиссии временного правительства ВКЛ объявить посполитое рушение (народное ополчение) и выставить на войну 30 тысяч белорусской и литовской шляхты. Но 30-тысячное ополчение было явно нереальным, и решили в первую очередь собрать 15 тысяч добровольцев: с Виленщины – 7300, с Минщины – 4500, с Гродненщины – 2200, с Белосточчины – 1800. Но выбрались в посполитое рушение только 500 человек.
В январе 1813 года Наполеон взял остатки литовских войск (6.000 человек, 2.000 лошадей) на французское содержание. 20-й уланский полк был направлен затем в Данциг и влит в состав 9-го польского уланского полка (как и небольшая часть 19-го уланского), эскадрон Монюшко стал частью 5-го польского конно-егерского полка, артиллерийская рота Тизенгауза вошла в состав польской артиллерии, 17-й и 19-й полки приняли участие в обороне Гамбурга, после чего литовские уланы влились в армию Царства Польского. Пехотные 18, 20, 21-ый полки составили гарнизон крепости Модлин, численностью около 5.000 человек, который выдержал осаду 50-тысячного российского корпуса до 25 декабря 1813 года. 21-ый конно-егерский полк Игнатия Монюшки после Парижского мира вошел в состав польского войска.

После войны в России осталось около 200 тысяч военнопленных. Их колоннами по 2—3 тысячи человек отправляли по морозу в разные губернии. В Москве пленные расчищали улицы, закапывали трупы, позднее устраивались на разные работы и в услужение. Случалось, что их вывозили на городские улицы и выставляли, как зверей, на обозрение и позволяли населению их оскорблять. По разным данным, из 200 тысяч пленных в апреле 1815 года вернулись на свои европейские родины лишь около 30 тысяч.

Речь гусара

Перед завершением войны знаменитый партизан Давыдов, гусарский полковник и поэт, получил задание от Кутузова – взять Гродно, занятый отрядом австрийцев в четыре тысячи человек конницы и пехоты при тридцати орудиях. Давыдов описал выполнение этого приказа; наиболее в нем поражает восприятие городов и населения как польских:

«…Город Гродно ближе всех больших литовских городов граничил с Варшавским герцогством и потому более всех заключал в себе противников нашему оружию: связи родства и дружбы, способность в сношениях с обывателями левого берега Немана и с Варшавою, с сим горнилом козней, вражды и ненависти к России, — все увлекало польских жителей сего города на все нам вредное…

Девятого числа я вступил в город со всею партиею моею. У въезда оного ожидал меня весь кагал еврейский. Желая изъявить евреям благодарность мою за приверженность их к русским, я выслушал речь главного из них без улыбки, сказал ему несколько благосклонных слов и, увлеченный веселым расположением духа, не мог отказать себе в удовольствии, чтобы не сыграть фарсу на манер милого балагура и друга моего Кульнева: я въехал в Гродну под жидовским балдахином. Я знаю, что немногие бы на сие решились от опасения насмешки польских жителей, но я не боялся оной, имев в себе и вокруг себя все то, что нужно для превращения смеха в слезы.

Исступленная от радости толпа евреев с визгами и непрерывными ура! провожала меня до площади. Между ними ни одного поляка не было видно, не от твердости духа и не от национальной гордости, ибо к вечеру они все пали к ногам моим, а от совершенного неведения о событиях того времени. Хотя известие о выступлении из Москвы дошло до них несколько дней прежде занятия мною Гродны, при всем том они все еще полагали армию нашу в окрестностях Смоленска, а отряд мой — партиею от корпуса Сакена.

Я остановился на площади, сошел с коня и велел ударить в барабан городской полиции. Когда стечение народа сделалось довольно значительным, я приказал барабанам умолкнуть и велел читать заранее приготовленную мною бумагу, с коей копии, переведенные на польский язык, были немедленно по прочтении русской бумаги распущены по городу…

«По приему, сделанному русскому войску польскими жителями Гродны, я вижу, что до них не дошел еще слух о событиях; вот они: Россия свободна. Все наши силы вступили в Вильну 1-го декабря. Теперь они за Неманом. Из полумиллионной неприятельской армии и тысячи орудий, при ней находившихся, только пятнадцать тысяч солдат и четыре пушки перешли обратно за Неман. Господа поляки! В черное платье! Редкий из вас не лишился ближнего по родству или по дружбе: из восьмидесяти тысяч ваших войск, дерзнувших вступить в пределы наши, пятьсот только бегут восвояси; прочие — валяются по большой дороге, морозом окостенелые и засыпанные снегом русским.

Я вошел сюда по средству мирного договора; мог то же сделать силою оружия, но я пожертвовал славою отряда моего для спасения города, принадлежащего России, ибо вам известно, что битва в улицах кончается грабежом в домах, а грабеж — пожарами.

И что же? Я вас спасаю, а вы сами себя губить хотите! Я вижу на лицах поляков, здесь столпившихся, и злобу, и коварные замыслы; я вижу наглость в осанке и вызов во взглядах; сабли на бедрах, пистолеты и кинжалы за поясами... Зачем все это, если бы вы хотели чистосердечно обратиться к тем обязанностям, от коих вам никогда не надлежало бы отступать?

Итак, вопреки вас самих я должен взять меры к вашему спасению, ибо один выстрел — и горе всему городу! Невинные погибнут с виновными... Все — в прах и в пепел!

Дабы отвратить беду — не войскам моим, которые найдут в оной лишь пользу, а городу, которому грозит разрушение, — я изменяю управление оного.

Подполковник Храповицкий назначается начальником города. На полицеймейстера и подчиненных его, которые все поляки, я положиться не могу и потому приказываю всем и во всем относиться к еврейскому кагалу.

Зная приверженность евреев к русским, я избираю кагального в начальники высшей полиции и возлагаю на него ответственность за всякого рода беспорядки, могущие возникнуть в городе, так, как и за все тайные совещания, о коих начальник города не будет извещен. Кагального дело — выбрать из евреев помощников для надзора как за полицией, так и за всеми польскими обывателями города. Кагальный должен помнить и гордиться властью, которою я облекаю его и евреев, и знать, что ревность его и их будут известны вышнему начальству.

	цитата

Конъюнктурная необходимость в создании Великого герцогства Литовского себя изжила

Предписывается жителям города, чтобы в два часа времени все огнестрельное оружие, им принадлежащее, было снесено на квартиру подполковника Храповицкого. У кого отыщется таковое пять минут после истечения данного мною срока, тот будет расстрелян на площади. Уверяю, что я шутить не люблю и слово свое умею держать как в наградах, так и в наказаниях».

«Это что за столб?» — спросил я, увидя высокий столб посреди площади. Кагальный объявил, что этот столб поставлен во время празднования польскими обывателями взятия Москвы.

«Кагальный, топоры, — и долой столб!» — Столб мгновенно рухнул на землю. «Что за картины вижу я на балконах и окнах каждого дома?» — «Это прозрачные картины, — отвечал кагальный, — выставленные, как и столб, для празднования взятия Москвы». — «Долой, и в огонь на площади!»

Когда некоторые из картин пронесли мимо меня, я приметил разные аллегорические ругания насчет России. Но самая замечательная находилась на балконе аптекаря. На ней изображались орел Франции и белый орел Польши, раздирающие на части двуглавого орла России. Я велел позвать к себе аптекаря и приказал ему к 12-му числу, то есть ко дню рождения императора Александра, написать картину совершенно противного содержания, присовокупив к орлам Франции и Польши еще двух особых орлов, улетающих от одного орла русского…

Между тем я не забыл и жителей, с домов коих сорваны были подобные аллегории. Им было велено к тому же числу выставить изображения, приличные настоящим обстоятельствам и прославляющие освобождение России от нашествия просвещенных варваров. Все повиновались без прекословия; один аптекарь представил затруднения, уверяя, что так как картина, на него наложенная, весьма многосложна, то он не успеет исполнить приказания в такой короткий срок. Этого было довольно. До сей поры на лице и в словах моих изображалась одна холодная строгость; я искал случая закипеть гневом, чтобы окончательно уже сразить надменность польскую. Случай предстал, и, как мне после сказывали товарищи мои, безобразие мое достигло до красоты идеальной... Я заревел, и электрическая искра пробежала по всей толпе поляков; об аптекаре же и говорить нечего; он вытянулся, как клистирная трубка, и побледнел, как банка магнезии. Я приказал к дому его приставить караул с тем, чтобы целые сутки 12-го числа не было у него огня не токмо в доме, но даже и на кухне, а 13-го вечером, когда нигде уже не будет иллюминации, велел ему осветить все окна и выставить на балконе означеную прозрачную картину. Так и было.

В заключение всем неистовствам (как называли их поляки), я отыскал того ксендза, который говорил похвальное слово Наполеону при вступлении неприятеля в пределы России, и приказал ему сочинить и говорить в российской церкви слово, в котором бы он разругал и предал проклятию Наполеона с его войском, с его союзниками и восхвалил бы нашего императора, вождя, народ и войско; а так как я не знал польского языка, то назначено ему было 11-го числа, вечером, представить рукопись свою Храповицкому для рассмотрения…

Все, что я приказал Храповицкому, Храповицкий — кагалу, а кагал — обывателям, все исполнилось в точности, и все разрывало от досады поляков, принужденных против воли прославлять и царя и народ русский, внезапно перейти от надменной походки вооруженных рыцарей к национальному их ногопадению, и вместо владычества над Россией — исполнять предписания жидовского кагала…»

Истаявшее Герцогство

1 января 1813 года российская армия перешла границу империи. Через два года на польских землях было образовано Царство польское. Конъюнктурная необходимость в создании Великого герцогства Литовского себя изжила, возрождение конституционно польскоязычной литовской автономии не состоялось. Народ остался равнодушен – опыт подсказывал, что для него ничего не изменится..