Хочу ли я назад в СССР?

Я из беби-бума восьмидесятого года. Почему-то именно тогда многие папы и мамы решили завести детишек. Именно благодаря этому злосчастному демографичекому взрыву для таких как я всегда было слишком мало мест в детском саду, слишком много одноклассников и слишком высокий проходной балл в институты.

Люди лишь на несколько лет младше меня уже не помнят ни талонов на еду, без которых не купить было многих продуктов, ни пионерских галстуков на собственных шеях, ни развала СССР.

Те же, кто старше, вроде моих родителей, помнят Союз очень хорошо, но однобоко, потому что для них СССР – это их молодость, их жизнь, их идеалы. Такие вещи принято вспоминать только положительно, всё неприятное и страшное прячется за ширмой памяти.

Наверное, так и получается, что сегодня многие ностальгируют по СССР. Старшие – в силу тоски по юности. Младшие – в силу обрабатывающей их мозг пропаганды.

А мы, из восьмидесятых, смотрим на это с дрожью.

Нет, всё было, наверное, не так уж и страшно. Мы же выжили и даже радовались иногда жизни. Но я помню эту чёрную зависть к джинсам, жвачкам и прочим благам западной цивилизации. Помню особенно чётко тот кризис, который предшествовал распаду СССР и длился ещё несколько лет. Как взрослеющая девочка, я запомнила очень часто повторявшуюся фразу «У кого что есть, тот то и носит». Никто не говорил тогда «я купил», он говорил «Оторвал» и это точно передавало всю трудность охоты за покупкой. Всё было дефицитом, всё нужно было искать и «оторвать». Даже туалетную бумагу! Приличной одежды не было. Только-только «челноки» начинали возить турецкие свитера и поддельные джинсы и кроссовки, всё это стоило огромных денег по сравнению с зарплатами, и, тем не менее, покупалось, потому что не было альтернативы. Пластиковые пакеты были диковинкой, и если кто-то привозил их из-за границы, то их носили, чуть ли не как самую желанную кожаную сумку и гордились. Их стирали, сушили и даже штопали! Могу научить, кстати. Штопать такой пакет лучше всего с помощью утюга. Прокладываешь дырку с обеих сторон кусочками прозрачной обложки для тетрадей, затем бумагой (чтоб к утюгу не прилипло) и ненадолго прижимаешь горячим утюгом, чтоб пластик нагрелся и слипся.

Одежду, естественно, занашивали, чуть ли не до дыр. Колготки отвратительного качества без всяких добавок эластана, а то и вовсе шерстяные, всё время собирались гармошкой на щиколотках. Простите за интимную дамскую подробность, но никаких прокладок – тампонов вообще и в помине не было. В брошюрках для девочек-подростков иногда можно было вычитать, как же сделать такую прокладку самой из бинта и ваты. И делали. Если вату в аптеке доставали, конечно.

Отчётливо помню, как по несколько часов приходилось стоять в очередях за какой-нибудь синюшной курицей. Я сама однажды не попала в свою художественную школу, потому что простояла в такой очереди 4 часа. И, кстати, кур на меня не хватило. Когда продукты заканчивались, люди не расходились сразу, а ещё надеялись на что-то. Пенсионеры, видимо, общались, но чаще в очередях ругались друг с другом и продавцами. Люди были озлобленные до крайности. Было время, когда пропали сигареты и люди собирали бычки на улице и некоторые тут же ими затягивались. Некоторые даже продавали на рынке баночки с окурками, только вообразите себе это!

Чудом казались рассказы о том, что где-то за границей в одном магазине может продаваться сразу десяток сортов хлеба. Всё заворачивалось в серую бумагу. Ярких цветов почти не было. Стены, выкрашенные в какие-то невнятные поносные цвета в школе, коричневая форма, серая варёная колбаса. Отчётливо помню, как однажды мама купила несколько батонов и насушила сухарей. Я не совсем понимала для чего, но удивлялась, почему мама этого стесняется и просит никому не рассказывать. Это теперь я осознаю весь ужас того, что происходило. Что должна чувствовать мать, которая не уверена, что завтра купит своему ребёнку свежий хлеб?

Я ещё помню рассказы о том, как «один иностранец предложил пионеру жвачку в обмен на галстук». Пионер в таких рассказах оказывался слаб душой и соглашался. Это были ужасные рассказы, я даже рыдала, их читая. Я помню, как, клянясь в своей честности, дети говорили «Честное пионерское, красная звезда, дедушку Ленина обманывать нельзя!». Ленин был божком, вечно кучерявым мальчиком с октябрятского значка. Нереальным, но при этом мистически важным.

А потом был обмен школьными делегациями с Германией в моей школе с углубленным изучением иностранного языка. Две недели в маленьком вестфальском городке показались мне сказкой, выдумкой. У меня был шок от увиденного. Когда принимающая меня семья пыталась сделать мне подарки, я от всего отказывалась. Я всё время помнила того пионера со злосчастной жвачкой… даже самые душевные и распрекрасные иностранцы подспудно всё равно продолжали восприниматься благодаря нашей пропаганде врагами. И я боялась упасть в собственных глазах и глазах вечно следившей за мной родины. Домой я везла пару безделушек и какую-то одежду, из которой выросли старшие дети фрау, у которой я жила. Дети без комплексов тащили домой магнитофоны, сувениры родным, обувь и даже видеомагнитофоны. Было мучительно стыдно за них и одновременно завидно. Моя неискушённая детская душа невероятно страдала от такого диссонанса. Но хуже всего было вернуться назад. Когда автобус снова затрясло на беларуских дорогах, вокруг выросли серые дома с облупившейся штукатуркой, угрюмые лица и руки со штопаными пакетами, я впала в депрессию. Я не хотела так жить.

Пришла новая волна, и «Скорпионс» пели свой «Ветер перемен», и мы верили, что он, наконец, подул у нас. От СССР отделилась Прибалтика, потом другие республики. Всем казалось, что теперь можно будет перековать всё по-новому. И потому что теперь можно было говорить всё вслух, потому что теперь можно было не фарцевать с риском получить статью, а «делать бизнес». Вся гродненщина ездила в Польшу торговать. Я мечтала о Барби. Отстояв, словно животные, в вагоне без сидений несколько часов, а затем, торгуя на польском рынке тем, что на границе называлось «подарки родственникам», мы покупали доллары, и вкусные иностранные газированные напитки, и еду в приводящей в восторг моё детское чувство прекрасного ярких многоцветных упаковках.

А потом пошли рассказы о том, как притесняют русскоговорящих в Латвии. Традиционно говорящие по-русски военные и дети военных, живущие в Беларуси, очень сильно пугались такой возможности и у нас. И тут Позняк стал толкать идеи о беларуском самосознании. Вместо того, чтоб постепенно прививать любовь к своему языку, реформы вводились нахрапом. Учителя, до того не говорившие на мове, должны были в одночасье начать излагать свой предмет по-беларуски. Моя мама в тот первый раз голосовала за Лукашенко. Не потому что он ей нравился, а потому что, как утверждает она, очень страшно было, что придёт к власти тот, что пообещал всем русским, что они «до границы на коленях ползти будут». Они и до сих пор боятся, что без него их всех, как тогда, заставят говорить на непонятном языке и опустят на колени, пнув ползти к границе. Власть этим пользуется и очень умело играет на таком страхе.

	цитата

Проблема в том, что мы не только живём в разложившейся системе, но мы ещё и ностальгировать по этому умудряемся.

И вот прошло столько лет. Прибалты с Польшей в ЕС, Россия болезненно, но пережила дефолты, приватизацию и стала на более-менее капиталистические рельсы, и только мы, лишь немного высунув пятачок наружу и понюхав воздух свободы и достатка, крепко застряли лапками в командно-распределительной системе. По сути наша система, пусть и несколько убогое, но всё-таки наследие СССР, единственное в своём роде. Проблема в том, что мы не только живём в разложившейся системе, видимость пульса и дыхания в которой поддерживают реанимационные аппараты (недавние «миллиарды и миллиарды» по словам Путина), но мы ещё и ностальгировать по этому умудряемся.

Бэк ин ЮэСэСаР?

В свете последних событий, кажется, и аппараты вентиляции лёгких у трупа устарели, а реаниматор задолбался. Так что придётся нам, вполне возможно, пройти всё то же самое, что мы уже один раз начинали, да не дошли до конца, испугавшись будущего и затосковав по бедной, но гарантированной кормушке и сильной руке. СССР, как экономическая система, изжил себя за 70 лет. Но у Союза были куда большие запасы прочности благодаря размерам. Беларуская «стабильность» расшаталась как молочный зуб всего за несколько лет. А новые зубы уже подпирают. И всё у нас, конечно, будет хорошо, но вначале будет больно. Так что как штопать пакеты, я на всякий случай, не забываю.