| Главная | Новости | Публикации | Думкарэй | Колонки | Библиотека | Вопрос-ответ | Ссылки | о нас |
| ru | bydeeng | Прямое действие: |
1 Сентября, Понедельник, 17:00
|
|
|
|
|
Рецензия Григория Иоффе на книгу Юрия Шевцова "Объединенная нация: Фе12/01/2006 - 01:22 / Григорий Иоффе - Московский Центр Карнеги, журнал Pro et Contra март — июнь 2006 Юрий Шевцов начинает свою книгу «Объединенная нация: Феномен Беларуси» с попытки отделить образ этого государства от образа Александра Лукашенко, в глазах мирового сообщества сросшихся в нераздельное целое. Он хорошо понимает при этом, что выглядело бы странным вовсе не упоминать нынешнего президента в работе, посвященной стране, которой тот правит уже более десяти лет.
Но автору очевидно и то, что «лидер не может не быть производным от социально-экономической структуры своего общества, не может не быть частью культуры своего народа, частью местной политической традиции. Тем более лидер, который… обеспечивает успешное развитие [государства] при резком противодействии со стороны очень влиятельных сил». Президент Лукашенко — «это производное белорусского феномена, поэтому анализ феномена вполне может обойтись без слишком пристального внимания» к его «производному». К тому же о белорусском руководителе сказано так много, что его фигура фактически заслонила собой страну, и та «словно исчезла» (с. 8—9). Книга построена как ответ на вопрос о причинах успехов Белоруссии. Согласно Шевцову, главные слагаемые преуспевания страны — это политическая стабильность и быстрый экономический рост. Что касается стабильности, то с момента вступления Лукашенко в президентскую должность здесь не было серьезных социальных волнений и межэтнических или межконфессиональных конфликтов. Экономический же рост не прерывался с 1996 года, составив в 2004-м 11 проц. 1, то есть по темпам роста Белоруссия идет на втором месте в Европе. Особенно впечатляет рост промышленного производства — 15,6 проц. в 2004 году. Правда, данные по сельскохозяйственной продукции не выглядят столь же внушительно, тем не менее и в этой сфере Белоруссия опережает как Россию, так и Украину. Одновременно с обсуждением причин экономических успехов и социальной стабильности в стране автор ставит и другие вопросы. Например, почему белорусская оппозиция столь слаба и почему ни одна из форм ее внешней поддержки, которые доказали свою эффективность в других посткоммунистических странах, здесь не сработала? И еще: почему из всех постсоветских и даже посткоммунистических стран лишь Белоруссия не стала на путь национального возрождения, а белорусы отвергают не только русский, польский и украинский, но и свой собственный, белорусский, национализм? Тематика, исследуемая Шевцовым, охватывает пять предметных областей: этническая история и национальная самоидентификация белорусов; религиозные конфессии и их динамика; белорусская экономика; воздействие Чернобыля и постчернобыльская реальность; современная Белоруссия и перспективы ее развития. Далее я суммарно изложу выводы автора в каждой из этих пяти областей, после чего подвергну их критическому рассмотрению. ЭТНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ И САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ. «Белорусы вообще тот редкий народ в Европе, говоря о котором до сих пор обычно надо начинать с доказательства, что такой народ существует», — пишет Шевцов (с. 34). Вместе с тем он утверждает, что «по всем принятым в этнографии признакам» белорусы давно уже составляют отдельную этническую общность (с. 37). Всё еще существующие сомнения на этот счет он объясняет весьма низким уровнем знаний русских о своих западных соседях и нежеланием белорусов выпячивать свою национальную идентичность. «Беларусь не манифестиру- ется, а постигается», — утверждает Шевцов (с. 71). Согласно автору, нелюбовь белорусов к декларациям на тему, кто они такие, обусловлена особенностями их истории. В давние времена мигрировавшие на север славяне обосновались в здешних болотистых местах с бедными почвами и ассимилировали обитавших тут балтов, положив тем самым начало формированию автохтонной группы — предков нынешних белорусов. Начиная с IX века сюда уже мало кто мигрировал (за исключением евреев, которые не смешивались с местным населением), зато эти земли неоднократно подвергались разорению в ходе многочисленных нашествий соседних народов.
И после каждой такой интервенции культурная самоидентификация высших сословий в белорусском регионе менялась. А поскольку войны случались с некой регулярностью (в среднем каждые 150 лет), ни одна элитарная культурная форма не успевала выкристаллизоваться и закрепиться, легко уступая место другой. Определение «тутэйшыя», что означает местные, автохтонные жители, стало самоназванием тех здешних крестьян, которым удавалось выжить после разрушительных военных кампаний, сохранив свою идентичность. Напротив, верхние и даже средние слои попеременно идентифицировали себя с победоносными соседями — то с поляками, то с русскими; в большинстве же городов доминировали евреи, поскольку этот регион находился в черте оседлости. Такая разноголосица самоидентификаций, при том что будущие белорусы оставались этносом простонародья, просуществовала до начала XX века. «Тутэйшыя» — «тутошние жители» — становятся белорусами только при советской власти. Этот процесс принял особенно бурные формы во второй половине 1940-х годов, когда «освободились» социальные ниши, занятые евреями и поляками, которые раньше традиционно преобладали в средних и верхних социальных слоях данного региона. Для множества рядовых жителей внезапно открылась возможность продвижения вверх по социальной лестнице. Фактически белорусы в послевоенное время переживали такой же национальный подъем, какой литовцы, латыши и эстонцы — в недолгий период независимости между мировыми войнами прошлого столетия. В ходе Великой Отечественной войны столкновение двух версий самоидентификации местного населения закончилось триумфом одной из них и почти полным исчезновением другой. Победившая советская версия уходит корнями в так называемый западнорусизм — учение конца XIX века, согласно которому белорусы являются отдельной этнической общностью, принадлежащей, однако, к российскому культурному универсуму. Проигравшая альтернативная версия, расцениваемая в книге как проевропейская и антирусская (с. 75), исходила из того, что белорусы — это потомки жителей Великого княжества Литовского, которое выступало в роли европейского правового субъекта, противостоявшего «варварской» России. В то время как сторонники потерпевшей поражение версии оказались меньшинством, сотрудничавшим во времена оккупации с нацистами, простые белорусы в своем большинстве присоединились к советским партиза- нам или помогали им. Оккупация оставила глубокий болезненный след в общественном сознании народа. Достаточно сказать, что по числу погибших во Второй мировой войне Белоруссия не имеет аналогов в мире: ее потери составили более четверти всего населения. Но несмотря на огромные потери, в послевоенный период она стала примером подлинного успеха советской экономики и наиболее «русифицированной» республикой в составе СССР. Поскольку и на личностном, и на групповом уровне белорусы достигали успеха, как правило являясь частью больших многонациональных государств, будь то Великое княжество Литовское, Речь Посполитая, Российская империя или Советский Союз, у них, по Шевцову, развилось качество, которое он называет унийностью, то есть склонностью — для достижения собственно белорусских целей — вступать в союзы с другими народами, при этом не растворяясь в них. В данном контексте автор расценивает стремление Лукашенко объединиться с Россией и одновременно сохранить независимость как совершенно естественное продолжение белорусской политической традиции. Однако для российской имперской традиции взаимная интеграция без отказа более слабого партнера от своей государственности представляется противоестественной. Между тем в глазах белорусов интеграция с Россией — это императив скорее не абсолютный, а ситуативный, обусловленный общим индустриальным наследием обеих стран и нынешним пониманием Белоруссией собственных национальных интересов. Теми же причинами (то есть культурной гибкостью белорусов и их прагматической тягой к союзам) Шевцов объясняет неудачи белорусских «националистов». Их популярность среди простого народа незначительна, и тому есть несколько причин. Во-первых, они исповедуют приверженность исключительно к одной культурной форме, тогда как белорусское общество не приемлет столь жесткого подхода. Например, «националисты», из принципа говорящие только по-белорусски, требуют, чтобы и все остальные перешли исключительно на белорусский язык, хотя белорусы в своем большинстве общаются, как минимум, на двух языках («Массовый би- или полилингвизм является одной из ярких черт белорусского культурного ландшафтаu187 », с. 37). Во-вторых, сторонники национализма терпят провал, потому что они зациклены на самоидентификации, в то время как население в массе противится этому. Наконец, они не способны достичь своих целей из-за того, что белорусы (подобно евреям) представляют собой убежденное антинацистское сообщество, между тем как «антисоветские и антироссийские интерпретации восточноевропейских культур и идентичностей обычно содержат в себе готовность примирения с традицией коллаборантов и с нацизмом хотя бы в какой-то его части» (с. 77). Кстати, было бы любопытно довести последнее утверждение до сведения соседней Польши и посмотреть, какой будет реакция поляков. РЕЛИГИЯ В отличие от России и Польши ни одна из религиозных конфессий Белоруссии не претендует быть носительницей белорусской национальной идеи. Именно религиозной терпимостью Республика Беларусь заметно отличается от своего восточного соседа. В январе 2005-го в стране было 1 315 православных, 433 католических и 983 протестантских прихода. В последние десятилетия здесь наблюдался лавинообразный рост числа протестантских евангелических общин. Главные центры всех трех конфессий находятся в Западной Белоруссии. На сегодняшний день самая высокая концентрация католических приходов имеет место на пере- сечении Гродненской, Минской и Витебской областей — вдоль границ с Литвой и Латвией. Наибольшая плотность православных приходов — в Брестской области. Там же (в ее юго- западой части) расположен исторический центр баптистской общины. Автор подчеркивает факт «концентрации католиков в рядах белорусской оппозиции разных идеологических направлений и выдвижения национально ориентированной оппозицией тезиса о греко-католичестве как национальной религии белорусов в противовес православию» (с. 52). Однако сельские районы с высокой долей католиков демонстрируют лишь чуть менее восторженную поддержку Лукашенко, чем другие сельские районы. Внутри самой католической церкви в Белоруссии существует некоторая напряженность между польским и непольским течениями. Хотя большинство образованных поляков вскоре после Второй мировой войны выехали в Польшу, доля тех, кто считает себя поляками, среди католического духовенства Белоруссии остается высокой: даже теперь не менее 70 проц. католических священников и монахов являются гражданами Польши. Однако «польскость» католической церкви, по-видимому, не имеет серьезных шансов на экспансию за пределы Гродненской области, в то время как влияние русского в качестве языка католических приходов расширяется. Одну из белорусских католических епархий возглавляет священник (Казимир Свентэк) в ранге кардинала. По мнению Шевцова, Польша обеспечивает белорусским католикам более мощную финансовую и духовную поддержку, нежели Россия белорусским православным. Но это компенсируется политикой белорусских властей. Лукашенко называет себя «православным атеистом» (атеистом с православными культурными корнями) и демонстрирует свою дружбу с Филаретом, главой Белорусской православной церкви. Автор полагает, что откровенный государственный патронаж одной из религиозных конфессий страны идет вразрез с ее политической традицией и это создает риск не только усиления напряженности в отношениях между православными и католиками, но также и оттока верующих от православной церкви к протестантским конфессиям. ЭКОНОМИКА Нынешняя Белоруссия — это бывшая БССР, которая в советский период многого достигла в своем экономиче- ском развитии. В наследство от Советского Союза она получила u1091 уникальный индустриальный комплекс в Восточной Белоруссии, а также высокомеханизированное и высококонцентрированное животноводство в запад- ной части страны. Формированию индустриального комплекса Восточная Белоруссия во многом обязана особенностям своего географического положения: здесь пересеклись крупные транспортные пути между Москвой и самыми развитыми в экономическом отношении восточноевропейскими сателлитами Советского Союза, между юго-западом СССР и Ленинградом, между балтийскими портами и Украиной. Притом ни одно промышленное предприятие в Восточной Белоруссии не появилось по инициативе местных властей: все они возникли в результате реализации общесоюзных проектов. Индустриальный комплекс Восточной Белоруссии диверсифицирован и гибок, а его технологический уровень довольно высок. Основу комплекса составляют четыре отрасли: черная металлургия, нефтехимия, машиностроение и радиоэлектронная промышленность. Суммарная мощность двух белорусских нефтеочистительных заводов превышает внутренний спрос примерно втрое, поэтому с самого начала они работали преимущественно на экспорт. А это значит, что страна не реэкспортирует российскую нефть, а продает продукты ее переработки. Таким образом, в отличие от Украины, Польши и балтийских государств, Белоруссия — важный производитель топлива и его поставщик в Европу. Шевцов отмечает коммерческую взаимо- дополняемость машиностроения и нефтехимической промышленности Белоруссии (при условии централизованного управления). В те периоды, когда цены на нефть растут, прибыли от нефтехимии тоже растут, а от машиностроения — падают. При понижении же цен на нефть ситуация прямо противоположная. Поэтому столь актуальна возможность перераспределения прибылей между обеими отраслями, позволяющая им держаться на плаву независимо от колебаний цен на рынке. Другие важные компоненты белорусской промышленности — это текстильные фабри- ки и заводы по производству калийных удобрений (месторождения сырья для производства последних находятся в Минской области). Все отрасли промышленности, за исключением калийной, тесно связаны с Россией и до некоторой степени с Украиной. Промышленные предприятия Белоруссии либо перерабатывают сырье, ввозимое из России (нефтехимические заводы), либо используют узлы и полуфабрикаты, поступающие из России и Украины (так, машиностроительные предприятия страны на 80 проц. обеспечивают свою потребность в сборочных узлах за счет поставок из-за рубежа). Некоторые отрасли белорусской промышленности тесно связаны с крупными российскими потребителями их продукции, как, например, заводы, производящие электронные и оптические приборы для российской армии, или предприятия по выпуску бытовой техники — холодильников и телевизоров. Индустриальный комплекс Белоруссии был ориентирован на экспорт в большей степени, чем в остальных республиках СССР или даже в восточноевропейских и центральноевропейских странах «соцлагеря»: в 1990 году 80 проц. всей белорусской промышленной продукции вывозилось либо в дру-гие республики Советского Союза, либо за границу. Эта цифра на 20 проц. превышает показатель Чехословакии, экономика кото-рой была в наибольшей мере среди всех дру- гих коммунистических стран ориентирована на экспорт. Для оценки советского промышленного наследия Восточной Белоруссии автор использует понятие гипериндустриализации, отражающее масштаб созданной из ничего промышленной базы, преобладание в ней крупных предприятий, а также резкое сокращение u1089 сельского населения с 69 проц. в 1959-м до 25 проц. в 2004 году, при том что почти половина его уже достигла пенсионного возраста. В Советском Союзе Белоруссию часто называли сборочным цехом советской индустрии. Впрочем, эта давняя характеристика слишком обща. Точнее будет сказать, что Белоруссия специализировалась на НИОКР, высокотехнологичной сборке и изготовлении высокотехнологичных продуктов. Почти весь персонал для НИОКР обучался в самой Белоруссии, и этим, наряду с прочими факторами, объясняются столь малая доля мигрантов в населении Белоруссии и столь высокий удельный вес этнических белорусов (81 проц. в 1999-м). При советской власти индустриализацию Западной Белоруссии все время откладывали, планируя приступить к ней в послед- нем десятилетии XX века: в Гродно и Бресте предполагалось построить новые электронные и нефтехимические предприятия. Тем временем многие западные белорусы мигрировали на восток республики, чтобы работать на местных промышленных гигантах, в то время как сама Западная Белоруссия превратилась в один из наиболее передовых сельскохозяйственных регионов Советского Союза. Послевоенная коллективизация в западных областях БССР была далеко не столь разрушительной для села, как довоенная коллективизация в Восточной Белоруссии; кроме того, доля уцелевших во время войны местных жителей на западе также была выше, чем на востоке. В 1950-х и в начале 1960-х годов Западная Белоруссия переживала демографический взрыв, и сокращение сельского населения началось здесь только в 1980-х, то есть на тридцать лет позже, чем в Восточной Белоруссии. Когда Лукашенко в 1994 году выиграл президентские выборы, положение промышленности в недавно получившей независимость Белоруссии было крайне тяжелым, а большинство предприятий находились на грани закрытия из-за того, что цепочки поставок, которые шли из России, оказались разорваны. (Многие государственные предприятия обрабатывающей промышленности в соседней Украине и в странах Балтии к тому времени уже остановились.) Пустые полки магазинов и резкое повышение стоимости жизни привели к массовым митингам в обычно спокойном Минске. Никого теперь не удивляло, что промышленные предприятия работали только 2—3 дня в неделю (из-за нехватки сырья и комплектующих, а также из-за невозможности сбыть готовую продукцию). Но уже примерно через год, к 1996-му, большинство их заработали на полную мощность, поскольку были восстановлены связи с Россией. Именно Лукашенко сумел справиться с этой задачей. Обещание восстановить работу промышленности как раз и принесло ему победу на выборах 1994 года. С 1996-го в Белоруссии начался экономический рост, а к 2004-му объем промышленного производства 1990 года был превзойден на 40 процентов. Автор утверждает, что массовая поддержка сильной центральной власти в Белоруссии объясняется только инстинктом выживания, а не той или иной формой идеологии. Этот инстинкт требовал введения элементов мобилизационной экономики с перераспределением прибыли и консолидации вокруг руководства страны. По той же причине, настаивает Шевцов, неправильно считать, будто правительство Белоруссии придерживается антирыночной стратегии. «Просто к рынку адаптировались в Беларуси не через малые предприятия и шоковую терапию, а через адаптацию крупных заводов к реформируемым внешним рынкам» (с. 120). Неверно поэтому говорить, подобно некоторым аналитикам, что за Лукашенко голосует преимущественно деревня. Главная база его политической поддержки — крупные промышленные предприятия и сотни тысяч рабочих, занятых на них. Однако и деревня принимает политику правительства с не меньшим энтузиазмом, потому что поддержание сложных дренажных систем в болотах Полесья и существование крупных механизированных ферм едва ли возможны без централизованного управления. Самые горячие сторонники Лукашенко в сельской местности — это пенсионеры, поскольку (в отличие от своих собратьев в России и Украине) они вовремя получают пенсию и не чувствуют себя брошенными на произвол судьбы хотя бы по той причине, что здесь меньше расстояния между городами, лучше состояние дорог и более строгий (чем в России) контроль за работой местных чиновников. И не случайно популярность Лукашенко особенно велика в тех регионах, в которых разные факторы, обеспечивающие массовую поддержку его режима, накладываются друг на друга, как, например, в треугольнике Гомель — Могилёв — Слуцк в юго-восточной части Белоруссии, где сельские дренажные системы соседствуют с крупной городской индустрией. Но к этому следует добавить еще один фактор — Чернобыль. ЧЕРНОБЫЛЬ По данным автора, в 2005-м в областях с уровнем радиации выше одного кюри на кв. км проживало более 1,8 млн человек, в том числе свыше 483 тыс. детей. Многие из этих людей не придерживаются норм, разработанных для загрязненных радиацией областей, в частности правил ведения приусадебного сельского хозяйства и потребления пищевых продуктов. Говоря о воздействии Чернобыля на общество, автор книги утверждает, что «сверхиндустриализация, миграционный потенциал отдельных групп, конфессиональные процессы заметно меняют свой характер на чернобыльском фоне» (с. 138). Сложилась даже специфическая чернобыльская субкультура, простирающаяся поверх этнических и религиозных барьеров, и возник «целый социум чернобыльцев», обладающий собственным потенциалом влияния на культуру и собственной субъектностью. Психологический комплекс чернобыльцев включает в себя чувство незащищенности и брошенности, а также склонность к самосегрегации и противопоставлению себя остальной части общества. Для сообщества чернобыльцев характерны крайняя степень ностальгии по временам Советского Союза, наиболее яростные антирыночные настроения и высочайший уровень поддержки Лукашенко, и это несмотря на то, что экономический рост последних лет в Белоруссии был «достигнут в значительной мере за счет того, что были свернуты широкомасштабные программы ликвидации последствий аварии на ЧАЭС» (с. 145). Вообще, когда речь заходит о Чернобыле, рассказ Шевцова становится повышенно эмоциональным. Например, он утверждает, что «чернобыльская катастрофа дала белорусской культуре моральное обоснование самостоятельного существования и право оценивать степень моральности иных культур, особенно культур развитых стран» (с. 138). Вместе с тем он не исключает возможность «трансформации всей постсоветской белорусской культуры в чернобыльскую и даже растворения белорусской культуры в чернобыльской…» (с. 138). СОВРЕМЕННАЯ БЕЛОРУССИЯ И ЕЕ ПЕРСПЕКТИВЫ. Автор приходит к четырем выводам относительно современной Белоруссии и ее будущего. Во-первых, маловероятно, что режим Лукашенко падет в сколько-нибудь близком будущем. И не только потому, что он достиг громадных успехов в социально-экономической сфере, но и по той причине, что вряд ли кто-либо всерьез заинтересован в дестабилизации обстановки в стране, жизненно важной для транспортировки энергоносителей в Западную Европу из России. Действительно, недавний резкий рост объема торговли Белоруссии со странами ЕС (а на них сейчас приходится 44 проц. белорусского экспорта), скорее всего, подтверждает правоту Шевцова. Что касается политического давления и регулярных порций антилукашенковской риторики, выплескиваемых на Белоруссию, то, похоже, они инспирируются Вашингтоном. Европа хотя и присоединяется к этой риторике, но явно с меньшим энтузиазмом. Во-вторых, в отличие от большинства западных наблюдателей, автор книги утверждает, что белорусский режим стремится к интеграции с Россией в одностороннем порядке и против желания последней. Исходя из своего понимания национальных интересов, политическое руководство страны сумело сделать так, что «консолидированная Беларусь… превратилась в Москве и России в одну из наиболее мощных политических группировок, лоббистских групп, в один из центров власти, временами приближающийся по своему влиянию на Россию и в России к влиянию Кремля» (с. 214). Близкие отношения с Россией себя полностью окупили. Они не только позволили Белоруссии извлечь огромные выгоды из массированных инвестиций советских времен и обеспечить себе низкие цены на импортируемый газ, предотвратив тем самым резкое снижение уровня жизни ее населения, но и побудили Россию неоднократно списывать ей долги. Е
сли Белоруссии удастся по-прежнему пользоваться всеми этими преференциями и одновременно сохранять независимый статус (что кажется вероятным), то у нее не будет особых причин для беспокойства. И тогда не возникнет необходимость в еще более близких отношениях с Россией. В-третьих, хотя экономический рост в Белоруссии начался в 1996 году, бóльшая часть ресурса уникальных инвестиций советской эпохи уже исчерпана. Только теперь (в 2005-м) в стране начинается подлинный экономический рост на основе существенного, пусть и запоздалого наращивания инвестиций в развитие технологий и повышение качества жизни. Финансовые ресурсы для такого рода модернизации появились благодаря недавнему резкому увеличению экспорта бензина и других нефтепродуктов в страны Европейского союза. В-четвертых, в обозримом будущем экономические связи Белоруссии с ЕС будут укрепляться, потому что ее крупная промышленность, как оказалось, идеально вписывается в новое предназначение Восточной Европы быть внешним индустриальным поясом Евросоюза и мостом между центром Европы и ее «Африкой», то есть богатой ресурсами периферией, в роли которой сегодня выступает Россия. ОБСУЖДЕНИЕ Стремление Шевцова избежать политизированных заявлений и дистанцироваться как от придворных пропа- гандистов Лукашенко, так и от противников белорусского президента похвально. Но все же его книга — при всей ее уникальности — весьма неровная и побуждает к дискуссии. Ее часть, посвященная религии, делает ясными многие проблемы, и, полагаю, эту подглавку следует принять практически полностью. Что касается спорных моментов (а их очень много в других разделах), увереннее всего автор чувствует себя при обсуждении проблем экономики и социального обеспечения. Столь же убедителен он и в анализе скрытых геополитических факторов, присутствующих в отношениях Белоруссии с Западом. Этот анализ помогает читателю отделить зерна (то есть подлинные интересы главных международных субъектов и реальные или вероятные в будущем события) от плевел (то есть от ритуальных выпадов в адрес Лукашенко вне зависимости от того, чтó он говорит и делает). Менее убедительны страницы книги, посвященные белорусской национальной идентичности, хотя для дальнейшего существования Белоруссии как самостоятельного государства эта проблема, возможно, самая важная. Свой взгляд на Чернобыль и его воздействие на многие аспекты белорусской реальности Шевцов выражает столь экспрессивно, что становится очевидно: это — его глубочайшее убеждение. Однако аргументация автора строится по схеме: «Верьте мне. Я знаю больше, чем вы, и я там был». Не умаляя масштабов ужасающих послед- ствий Чернобыля, не следует забывать, что со времени этой катастрофы прошло уже 20 лет. Кстати, опубликованный в сентябре 2005-го, то есть практически одновременно с выходом в свет рецензируемой книги, совместный доклад Международного агентства по атомной энергии, Всемирной организации здравоохранения и Программы развития ООН несомненно выигрывает в заочном споре с Шевцовым. И не оттого, что в этом докладе гораздо меньше алармизма, чем в рецензируемой работе, а потому, что он основан на скрупулезном мони- торинге доступных проверке фактов и, что самое важное, на анализе состояния здоровья людей. Авторы доклада отмечают, что «бедность и болезни, связанные с нездоровым образом жизни, которые столь распространены на просторах бывшего Советского Союза, а также проблемы психического здоровья представляют намного большую угрозу для местных сообществ, нежели радиация» 2. Что же касается воздействия на экологию, то, по имеющимся оценкам, «за исключением все еще закрытой 30-километровой зоны вокруг реактора и некоторых запретных для посещения озер и лесов уровни радиации по большей части вернулись к допустимым зна- чениям» 3. Главный недостаток одной из самых удачных частей книги (об экономике и социальном обеспечении) заключается в другом. Проделанный Шевцовым анализ предпосылок экономического роста, добавляя существенные детали, в целом совпадает с общим выводом Всемирного банка и Международного валютного фонда, который гласит: белорусское общество широко пользуется плодами экономического роста в стране. Более того, это мнение экспертов разделяют даже ведущие оппозиционные аналитики, настроенные резко антилукашенковски. Так, по данным Ярослава Романчука, представляющего Объединенную гражданскую партию, в 2005 году жизненный уровень в Белоруссии был почти на 70 проц. выше, чем десять лет назад 4. Все это так. Однако утверждение автора, будто советское индустриальное наследство было единственным фактором, формировавшим белорусскую экономическую политику, не оставляя ей никакой свободы маневра, вызывает сомнения. В книге Шевцова есть одно примечательное отступление, посвященное Эстонии. Речь в нем идет о проводившемся в 1988-м в тогда еще советской Эстонии экономическом эксперименте по децентрализации, в ходе которого Москва отказывалась от управления местными крупными промышленными предприятиями из Центра. «В Эстонии, — пишет автор, — экспериментальный статус являлся формой дви- жения в сторону построения независимого эстонского государства. Эстонская идентичность не воспринимала крупные советские предприятия как свои, рассматривала их в качестве элементов колониальной зависимости от России — Москвы» (с. 201). Схожий аргумент использовал и другой исследователь, который, сравнивая процессы формирования внешнеторговой политики Латвии и Белоруссии, пришел к выводу, что последняя в психологическом плане была не готова к проведению собственной внешней политики и выбрала вариант нормализации и укрепления связей с Россией, не прилагая больших усилий для поиска новых торговых парт- неров 5. Андрей Цыганков показывает, что, хотя каждый элемент латвийской экономики — в не меньшей степени, чем белорусской, — являлся неотъемлемой частью российского хозяйственного комплекса, Латвия пошла другим путем. Он объясняет политический выбор Белоруссии тем, что она была «включена в Российскую империю, не имея ясного представления о своем отличии» 6. И хотя верно, что индустриальные предприятия-гиганты играют в белорусской экономике гораздо большую роль, чем в экономике Эстонии и Латвии, не говоря уже о Литве, определенное влияние на экономическую политику оказывают, по-видимому, и некоторые важные особенности национальной идентификации. Действительно, не только в Белоруссии, но и в других странах Восточной Европы «деиндустриализация во имя рыночного выбора» породила чудовищные проблемы, в первую очередь социальное расслоение на новой экономической основе, безработицу, потерю гражданами своих сбережений и резкий рост преступности. Но в большинстве стран Восточной Европы титульные этнические группы остро осознавали, что они кардинально отличаются от русских. Это не избавило их от фрустраций, вызванных резкими социально-экономическими переменами, но принесло им некоторое моральное утешение при мысли, что, как только они «вернутся в Европу», к которой они «принадлежат по праву», они сразу заживут «нормальной жизнью». В Белоруссии дело обстояло и обстоит иначе. По словам Елены Гаповой, здесь европейская идея и все, что она в себя включает, чужда простым людям и у них в прошлом не было какого-то европейского духовного опыта, который они могли бы «вновь обрести» 7. Отсюда один шаг до особенностей белорусского самосознания, трактовка которых в книге Шевцова выглядит особенно противоречивой. Анализ белорусской идентичности опирается у автора на три главных постулата: • автохтонность белорусов и отсутствие крупных миграций в зону их расселения, прежде всего из России и Польши; • частая смена культурной самоидентификации, конфессиональной принадлежности и даже языка у высших классов; • нежелание белорусов декларировать свою национальную идентичность, что резко контрастирует с поведением других народов Восточной Европы. На тех страницах книги, где обсуждается каждый из этих тезисов, то и дело встречаешь приводящие в замешательство утверждения, такие, например, как «Автохтонность белорусов — принципиально важная черта белорусской идентичности» (с. 20), то есть важная черта не этнической истории, а идентичности! Или: «“Белорусскость” — это скорее технология жизни в данном конкретном регионе. Иногда это технология выживания. В этом смысле белорус — это “тутэйшый”, белорусом можно быть… только в регионе Беларуси» (с. 72). Поскольку подобные сентенции мистифицируют читателя (возможно, преднамеренно), возникает непреодолимое желание подвергнуть всю тему белорусской идентичности более рациональному анализу. Для этого необходимо восполнить существенные пробелы в аргументации Шевцова. К примеру, если утверждается, что число мигрантов с соседних этнических территорий было невелико, хотелось бы понять, где кончается Белоруссия и начинаются ареалы смежных этнических групп. В конце концов, Белоруссия совсем молодое государство, а ее границы менялись не единожды, и последний раз не так уж и давно. Даже нынешняя западная граница страны, которая в тече-ние 52 лет была границей Советского Союза, не проходит по линии культурного разлома, поскольку некоторые из тех, кто живет к западу от нее, считают себя белорусами, а некоторые из тех, кто живет к востоку от нее, числят себя поляками. Остальные, незападные, границы Белоруссии еще в меньшей степени являются межкультурными. Более того, с позиций лингвистической географии для обширной области между ареалами нормативного польского языка (вокруг Торуни) и нормативного русского языка (территория между Тулой и Рязанью) на протяжении долгого времени была характерна в высшей степени плавная смена диалектов по мере про- движения с востока на запад или с запада на восток. И если о крайних точках этого континуума можно говорить как о польском и русском языках, то его средняя часть стала определяться как белорусский язык, стоило только белорусской языковой норме быть кодифицированной усилиями Бронислава Тарашкевича, который в 1918 году издал первый учебник белорусской грамматики 8. Между тем линия раздела между сельскими диалектами в польско-белорусских, белорусско-русских и белорусско-украинских контактных зонах никогда не была четкой 9. Вполне вероятно (а скорее даже наверняка), что такие границы можно провести только произвольно. Но если их где-то и когда-то не провести, то тезис об автохтонности повисает в воздухе. Как бы то ни было, независимо от того, подтверждается он или нет, его предположительно критически важное значение для белорусской национальной идентичности остается под большим вопросом. Например, венгры (или, скорее, их предки — мадьяры) не автохтоны в своем регионе Европы, тогда как их ближайшие соседи — словаки таковыми как раз и являются. Тем не менее венгерская идентичность сформировалась раньше и до недавнего времени была более ярко выраженной, чем у словаков. Лишь немногие словаки-автохтоны считали себя отдельным этносом перед Первой мировой войной, и многие из них становились венграми, подобно тому как многие люди с белорусскими корнями превращались в поляков или русских. Или еще пример: евреи нигде в Европе не были автохтонами, тем не менее они с большим трудом поддавались ассимиляции и им было присуще обостренное чувство своего отличия от других этнических групп. И все же не это вызывает самые большие сомнения в трактовке автором книги национальной идентичности. Для него сначала появляется нация, а национализм возникает потом, а может и вообще не возникнуть. Такой подход напоминает определение нации в советских школьных учебниках. Не вполне понятно, чтó именно Шевцов понимает под «всеми принятыми в этнографии признаками» (с. 37), но в них явно проглядывают четыре сталинских «объектив- ных критерия» нации (общность языка, общность территории, экономическая общность и общий психологический тип, выражающийся в общей культуре). Однако с тех пор как появилось это определение, в мире много воды утекло. Сегодня принято считать нации воображенными сообществами, так что «национализм — это не пробуждающееся самосознание нации; [напротив] он изобретает нацию там, где ее не было» 10. Другими словами, сначала рождается национализм; он создает мифы — своего рода виртуальный мир, который может быть благосклонно принят массовой аудиторией, и именно эта массовая оценка (а не научные суждения о правдивости таких мифов) что-то реально значит. С этой точки зрения, ни одна нация не способна возникнуть в отсутствие национализма, и Белоруссия здесь не исключение. Соответственно решается и проблема границ: «Там, где... смыслы, мифы и символы перестают задевать чувствительные струны в душах людей перед лицом конкурирующих смыслов, мифов и символов, — там и проходят культурные границы нации», — пишет Антони Смит 11. И когда Шевцов утверждает, что «в конечном счете любая идентичность может быть изменена с помощью целенаправленного воздействия пропаганды» (с. 37), он попадает в самую точку. Но с его стороны наивно думать, будто идентичность может быть сформирована каким-то иным способом. В такой перспективе главные трудности Белоруссии видятся в многообразии и конфликтности национальных идей, что характерно для ранних стадий формирования нации. Каждая из имеющихся национальных идей претендует нести людям «всю правду», но при этом не преуспевает в завоевании большинства. Причина этого в том, что белорусы разделены на группы, преданные разным национализмам, а некоторые попросту сбиты с толку непрекращающейся борьбой за их сердца и души. Люди, которых Шевцов называет «националистами», привержены одной конкретной версии белорусской национальной идеи. Это течение действительно понесло жесточайший урон в ходе Второй мировой войны. Но, как показывает сам автор, есть еще один вид белорусского национализма, проистекающий из западно- русизма, который, напротив, триумфально пережил ту же самую войну. Не исключено, что негативная коннота- ция слова «национализм» в русском языке, где его традиционно отождествляют с шовинизмом и ксенофобией, помешала Шевцову увидеть проблему во всей ее широте и привела его к мысли, будто национализм несложно по желанию «отключить», словно это бытовой электроприбор. Однако вряд ли такое возможно в сообществе, уже обладающем собственной государственностью. Осознав этот факт, мы еще на шаг приблизимся к тому, чтобы разгадать другую загадку автора. В самом деле, каким образом в европейской стране в XXI веке могут одновременно существовать несколько версий национальной идеи? И еще: почему так часто менялась самоидентификация высших сословий? Кажется, существует только один рациональный ответ на оба этих вопроса. Дело в том, что признанная культурная граница проходит не по государственным рубежам Белоруссии, а внутри ее, по самой ее территории. В более узком смысле это некая размытая зона контакта между западным и восточным христианством, олицетворяемыми и мобилизуемыми соответственно Польшей и Россией. Данный разрыв и его влияние на общий культурный пейзаж давно интригуют культур-географов. В более широком смыс- ле это то, что Самьюэл Хантингтон назвал линией межцивилизационного разлома. На оригинальной карте Хантингтона 12 Западная Белоруссия отнесена к западной цивилизации. Польский географ Петр Эберхардт провел обширное исследование, пытаясь провести культурную границу более точно, чем это сделал американский ученый в своей основополагающей книге о столкновении цивилизаций. По Эберхардту, северо- западная часть Белоруссии и полоса вдоль ее северной границы принадлежат «западной цивилизации», тогда как остальная ее территория, включая Брестскую область, относится к зоне «византийско-православного вли- яния». Другой заслугой Эберхардта является то, что он проследил хронологию перемещения культурной границы с 1500 года до наших дней и выделил события, способствовавшие этим сдвигам 13. Ясно, что зоны, непосредственно прилегающие к культурному разлому, были более подвержены отливам и приливам польско-католических и русско-православных влияний, и, конечно, на них отражались многочисленные столкновения между обеими сторонами. Изменения культурной самоидентификации убедительно объясняются именно этими смещениями культурной границы. На крестьянстве эта пульсация культурных влияний особо не отразилась, но она была мучительна для местной интеллигенции, о чем так живо поведал Теодор Уикс в своем исследовании, основанном на архивных материалах. В частности, я имею в виду историю Фердинанда Сенчиковского, католического священника, который во время польского восстания в 1863-м пытался про- износить проповеди на русском и белорусском языках, потому что в глубине души он считал себя русским и страстно желал «русифицировать ополяченных русских людей в Белоруссии» 14. Вряд ли надо специально подчеркивать, что преобладающая часть исторических исследований советского времени по Белоруссии исходили из того, что белорусы — это один из зубцов в трезубце русского этноса, который дал начало трем восточнославянским нациям. Притом эти нации связаны между собой настолько тесно, что различия между ними даже не заслуживают серьезного обсуждения. А самым сильным общим переживанием, которое окончательно скрепило эту связь, стала, конечно, Великая Отечественная война 1941—1945 годов. До недавнего времени в Белоруссии существовало только два национальных проекта, каждый со своей совокупностью нормативных идей, определяющих прошлое, настоящее и будущее страны. Словно желая еще больше запутать ситуацию, ряд белорусских аналитиков (Владимир Абушенко, Валерка Булгаков, Игорь Бобков) добавили к двум существующим еще и третий проект — так называемого креольского национализма. Оказалось, что многие белорусы, говорящие на социолекте «трасянка», который фонетически является белорусским, а лексически — русским языком, привержены собственному патриотизму и национализму. Как пишет Абушенко, эти люди в своей социокультурной эволюции находятся на полпути: для них всё, что имеет отношение к русским, — это уже не «мы», но еще и не «они». Такая же двусмысленность характерна и для их отношения ко всему «белорусскому». Подобное креольское сознание трактуется как некая метаморфоза «тутэйшыства», то есть как белорусская разновидность локализма 15, а Лукашенко в этом контексте оказывается президентом креолов 16. Несомненно, Белоруссия являет собой совокупность географических и исторических перекрестков. При таком подходе мистика белорусской идентичности, какой она предстает в книге Шевцова, улетучивается и всему находится рациональное объяснение. Например, становится ясно, что белорусы не очень расположены к афишированию своих национальных чувств не потому, что это их особая отличительная черта (которая вряд ли вообще свойственна какому бы то ни было этническому сообществу), а вследствие удивительного многообразия национальных идей в Белоруссии, приверженцы которых борются друг с другом с тех пор, как первые «тутэй- шыя» стали белорусами. Вместе с тем периодические коррекции идентичности верхних социальных слоев Белоруссии легко объяснимы вышеуказанными смещениями культурной границы. Вот почему многие белорусы до сих пор не решили, к какому национальному проекту им следует примкнуть, не говоря уже о том, что их сбивают с толку политики, каждый из которых норовит завернуть свою собственную культурную принадлежность в бело-красно-белые или зелено-красные полотнища. Вопреки тому, чтó провозглашено в заглавии рецензируемой книги, Белоруссия пока еще не объединенная нация 17. Я с большим удивлением узнал, что научная программа, в которой Белоруссия фактически рассматривается как имманентное пограничье, реализуется в том самом Европейском гуманитарном университете, где работает Шевцов (только в другом научном подразделении). Игорь Бобков, руководитель этой программы, исследовал влияние культурного разлома на белорусскую идентичность. Он пришел к выводу, что последняя может развиваться только в транскультурной форме. Более того, он считает межцивилизационный разлом потенциальной организационной осью белорусской культуры. В рамках такой неустранимой транскультурной традиции Адам Мицкевич — это «свое чужое» (native alien), тогда как Александр Лукашенко — «чужое свое» (alien native) 18. По мнению Бобкова, Белоруссия в конечном счете осознает свой врожденный транс- культурализм, в свете чего его общая оценка генеалогии белорусской идеи 19 воспринимается как скрытое приглашение к синте- зу существующих национальных проектов — возможно, под эгидой гражданского национализма. Идею синтеза развили два других белорусских аналитика — Валентин Акудович и Юрий Дракахруст. Например, первый из них воспринимает Белоруссию как «оригинальную комбинацию различных языковых и культурных моделей. Русский язык и культура никогда не будут вытеснены отсюда, и аналогичное польское влияние никогда не исчезнет, а в недалеком будущем и англоязычная культура станет играть огромную роль» 20. Незавершенность формирования нации представляет для Белоруссии, по-видимому, большую проблему, причем намного более серьезную и глубокую, чем всё связанное с личностью Александра Лукашенко. Фактически многие аспекты его режима обусловлены тем, что Белоруссия остается «денационализированной нацией» (термин Дейвида Марплза 21). Однако, принимая этот тезис, было бы ошибкой умалять личный вклад Лукашенко и в достижения страны, и в ее провалы. И хотя Шевцов воздерживается как от прямых похвал, так и от прямой кри- тики в адрес президента, из всей совокупности сказанного им в книге вырисовывается скорее хвалебная оценка. Тем самым неприглядные стороны режима Лукашенко затушевываются, и это, наверное, почти столь же близоруко, как и «священная миссия» обличать лидера Белоруссии всегда и во всем независимо от того, что он в действительности говорит и делает. Не хотелось бы политизировать (а зна- чит, портить) концовку статьи, но что поделаешь, если белорусские выборы так свежи в памяти. Из множества предсказаний меня задним числом больше других впечатляет прогноз Александра Потупы, руководителя общественной организации Союз белорусских предпринимателей и писателя-футуролога. В интервью от 14 сентября 2005-го, опубликованном в латвийской газете «Телеграф», Потупа, которого трудно заподозрить в симпатиях к Лукашенко, в частности, сказал: «В 2006 году Лукашенко обеспечена победа точно так же, как была обеспечена и в 2001-м. Он наберет не менее 80 проц. голосов. Но надо понимать, что он победил бы со счетом 2:1 (порядка двух третей голо- сов) и без хитрых подтасовочных техноло- гий». В том же интервью он отметил, что реальный раскол электората по всем при- знакам не выходит за рамки 1:6 или даже 1:7. Но серьезная аналитика «никогда не была важна для отечественных оппозиционных политактивистов». Этот прогноз оправдался во всех отношениях. Стан Лукашенко обвинен в подтасовках, и, судя по всему, не без оснований. Но мало кто из обвинителей всерьез утверждает, что без них он получил бы меньше половины голосов. Впрочем, по свежим следам и в пылу борьбы чего только не скажешь! В нашем контексте важнее другое: белорусское общество разделено, и линии раздела стали еще рельефнее, чем до выборов. Говорить об объединенной нации и раньше-то было не вполне корректно, а теперь и вовсе стало неловко. Еще за полгода до выборов некоторые активисты нативистского (проевропейского, как они сами себя называют) лагеря не стеснялись в личных беседах похвалить Лукашенко за то, что он стойко обороняет страну от российской экономической экспансии. В то же время русскоязычные либералы публично высказывали опасение, что белорусский президент может объединиться с нативистами за их, русскоязычных либералов, спиной. После выборов всё это воспринимается как наваждение. Суждения поляризовались так, что не только для союзов, но и для нейтральных оценок не осталось места. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать статью того же Шевцова в «Русском журнале», написанную по следам выборов. Он в ней обвиняет в радикализме белорусскую оппозицию, не замечая радикализации своей собственной, впрочем, как всегда, интересной, точки зрения. После этой статьи, однако, вряд ли кто заподозрит Шевцова в нейтралитете. Между тем ни явного численного перевеса креольского национального проекта, ни слаженной работы всей лукашенковской власт- ной вертикали для полной и окончательной победы недостаточно. Да, Запад совершил умопомрачительное количество ошибок в Белоруссии, действуя так, как будто эта страна поражена синдромом жертвы оккупаци- онного режима наподобие того, что присущ жителям Прибалтики, Польши и Западной Украины. Но даже несмотря на всю топор- ность белорусской политики Запада, его позиции в этой стране не кажутся безнадеж- ными. Нужно осознать, что Белоруссия — это открытая страна, притом жизненно заинтересованная в своей открытости. Еще осенью 2005 года самые информированные западные белорусоведы Дейвид Марплз и Хайнц Тиммерманн утверждали, что признаки классической диктатуры здесь не просматриваются 22, «вопреки повсеместному использованию данного термина применительно к Белоруссии в мировой печати» 23. В условиях информационной и экономической открытости, усиливаемой близким соседством, Запад, как правило, одерживает верх не мытьем, так катаньем. Уже сейчас самая информированная часть общества, особенно студенты-гуманитарии и интеллигенция (за исключением, правда, актера Владимира Гостюхина и милицейского писателя Николая Чергинца), не на стороне Лукашенко. После событий 19 и 25 марта 2006-го протестная мобилизация и осознание пусть не электорального, а хотя бы морального превосходства делают свое дело. Например, студентов, отчисленных за неблагонадежность, принимают на полное довольство европейские вузы. Да и вообще простая арифметика никогда не определяет финала истории. А он может оказаться и не совсем счастливым для Александра Лукашенко, даже невзирая на неоспоримые достижения, связанные с его именем и столь убедительно описанные Юрием Шевцовым. ГРИГОРИЙ ИОФФЕ ПРИМЕЧАНИЯ 1 Belarus: Window of Opportunity |
|||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
Отправить комментарий