Понятие фланера. Эдуард Мане - фланерство в жизни и творчестве

«Я сам не знаю, куда пойду, но чувствую, что должен идти, а если я останусь дома - я погиб. Мне чудится, что меня зовут с улицы, что судьба моя в эту самую минуту проходит мимо, и главный вопрос моей жизни вот-вот разрешится. Я спускаюсь, растерянный и смятенный, платье мое в беспорядке, волосы всклокочены; люди при виде меня оборачиваются и смеются; они принимают меня за юного повесу, который провел ночь в таверне или в ином злачном месте. Я и в самом деле пьян, хотя и не пил ни капли, и даже походкой напоминаю пьяницу: то плетусь, то почти бегу… Потом внезапно мне делается ясно, что я ошибся: это не здесь, надо идти дальше, на другой конец города, понятия не имею куда. И я бросаюсь прочь, словно черт наступает мне на пятки»
Теофиль Готье

Каждый человек в своей жизни хоть раз совершал праздную прогулку по городу. Без цели, без спешки, без стремления что-то найти, кого-то встретить. Иногда так прекрасно просто идти, ни о чем не думая, наблюдая за людьми, наслаждаясь городом, погодой, своим внешним видом. Говорят, прогуляться вечером очень полезное состояние, которое помогает расслабиться после тяжелого рабочего дня. Но, мало кто задумывался, что в истории существовало понятие, тип людей, для которых такая праздная прогулка была смыслом жизни и основным занятием.

Понятие фланёр было одним из символов конца XIX века, символом эпохи fin-de-siecle, противоречивой и неоднозначной по своей сути.

Мне хотелось бы раскрыть понятие фланёр, понять, почему такой образ жизни так притягивал творческих людей того времени. В качестве примера я взяла знаменитого художника Эдуарда Мане, который сам был фланёром, и творчество которого было пронизано этим явлением, каждая его картина как будто написана праздными прогулками и остротой взгляда.

Французское слово “flaneur” - любитель праздных прогулок - вошло в обиход начиная с 30-х годов XIX века, когда стали складываться современные формы городского досуга. Фланирование, или привычка к бесцельным прогулкам - устойчивый атрибут жизни дендистской молодежи и парижской литературной элиты. Альфред де Мюссе, Теофиль Готье, Бодлер, Стендаль, Бальзак и Эдуард Мане прославились не только как писатели, но и как завзятые денди, регулярно совершавшие моцион в самых изысканных туалетах, чтобы, как говорится, себя показать и других посмотреть. Фланёр становится модным типом в городском пейзаже.

В ХIХ столетии, фланирование воспринималось почти как аналог чистого искусства - свободной незаинтересованной деятельности во имя совершенной формы. Во время прогулки фланёр занимается наблюдениями, и его избыточно острое зрение работает как взгляд «художника современной жизни», фиксируя мелочи и отмечая детали. Фланёр наслаждается собственной свободой, это одиночка в толпе, который удерживает дистанцию, необходимую для созерцания. Его маршрут сплошь и рядом выясняется только в пути, ибо фланёра ведет случайная прихоть. Городское пространство - карта его желаний, непрерывная знаковая поверхность, топографическая проекция его потока сознания. Он читает карту своим телом, размечая пунктиром шагов свои произвольные маршруты. Классическое пространство для праздной прогулки в городе - «островки природы»: парки, городские сады, бульвары. Они напоминают об изначальной сентиментальной идиллии сельской прогулки, а регулярные прогулки в парках - пешком, верхом или в экипаже - долгое время оставались обязательным ритуалом светской жизни. Однако настоящий фланёр-горожанин середины XIX века скорее предпочитает оживленную улицу, дающую пищу его наблюдательному уму. Спокойная прогулка в медленном темпе долго оставалась модным способом досуга, особенно для дендистской молодежи.

«Я снова превратился в какого-то легкомысленного бездельника, жаждущего отведать всяких удовольствий и склонного без толку убивать время... Одним из характерных проявлений этого моего тогдашнего “поглупения” или возвращения в состояние Flegeljahre, было то, что я пристрастился к фланированию, к бессмысленным бесцельным прогулкам. И происходило это фланирование всегда вдоль набережной Невы - от Дворцового моста до Летнего сада и обратно. Некоторым моим извинением могло служить то, что стояла ровная, изумительно мягкая и теплая погода, что никогда еще с таким величием Нева не несла свои волны, никогда на ее просторе не дышалось так легко. Особое наслаждение я испытывал от одного ощущения гранитных плит под ногами, а также от зрелища прекрасной архитектуры дворцов; никогда я с таким любопытством не всматривался в лица встречных гуляющих или тех, кто в элегантных экипажах неслись мимо по торцовой мостовой...» - так Александр Бенуа вспоминал о днях своей юности.

Неслучайно в большинстве случаев речь идет именно о мужчинах-фланёрах. Причина этого в том, что женщина-flaneuse оставалась в городском пейзаже практически невидимой: в XIX веке порядочные женщины не выходили на прогулку в одиночку, это считалось неприличным; обычно дамы из благородных семейств прогуливались в сопровождении членов семьи или в экипажах. Именно поэтому такая эмансипированная женщина, как Жорж Санд, была вынуждена прибегнуть к переодеванию в мужское платье, чтобы спокойно фланировать по парижским улицам. Мужской костюм давал ей возможность наблюдать городскую жизнь, не привлекая к себе внимания. Напротив, одинокая девушка всегда невольно обращала на себя внимание мужчин, становясь предметом их эротических грез.

Бодлер был одним из самых знаменитых фланеров. Он относился к фланированию как к особому жанру искусства и, конечно же, тщательно наряжался перед выходом. В мемуарах современников сохранился портрет Бодлера на прогулке:

«Медленными шагами, несколько развинченной, слегка женской походкой Бодлер шел по земляной насыпи возле Намюрских ворот, старательно обходя грязные места и, если шел дождь, припрыгивая в своих лакированных штиблетах, в которых с удовольствием наблюдал свое отражение. Свежевыбритый, с волнистыми волосами, откинутыми за уши, в безупречно белой рубашке с мягким воротом, видневшимся из-под воротника его длинного плаща, он походил и на священника, и на актера».
В этом описании сконцентрированы ключевые особенности фланирования: театральность, медленный шаг, внимание к своему внешнему виду и, в частности, к обуви.

Взаимоотношения фланера и толпы были очень важны, публика для фланера - это цель, ради нее разыгрывается сей спектакль. В “Художнике современной жизни” Бодлер замечал, что толпа необходима фланёру, как воздух - птице и водная стихия - рыбе. Искусство сливаться с толпой - это профессия и страсть фланёра. Фланёр обречен вновь и вновь искать зрителей для своих одиноких прогулок.
Благодаря Бодлеру фланёр обнаруживает еще одну ипостась: вуайёра. Отныне событийная сторона прогулки разворачивается в сфере зрения.

О бодлеровских прогулках серьезно размышлял также и один из самых интересных философов нашего века, теоретик модерна Вальтер Беньямин, человек трагической судьбы, оставивший незавершенным свое последнее гигантское сочинение - “Труд о пассажах”.

Пассажи, крытые торговые ряды под стеклянными сводами, стали для Беньямина прообразом современных форм городской жизни. Будучи гибридом улицы и магазина, пассажи внутри сохраняют черты городской архитектуры, но в то же время отличаются безопасностью для пешеходов и особой зрелищностью витрин и реклам.

Париж обрисован Беньямином как “столица ХIX столетия”. Автор исследует городские типы, увиденные на фоне парижских пейзажей: старьевщик, коллекционер, человек-сандвич, обвешанный рекламными плакатами, проститутка, детектив, фланёр. Можно сказать, что сам Беньямин с его разносторонними интересами, творческими работами в различных областях и научных публикациях на разные темы двигался в исследованиях словно фланёр, превращая свой творческий путь в городскую прогулку среди достопримечательностей, какими становились его темы.

Беньямин проницательно отмечает у Бодлера “взгляд аллегорического поэта, направленный на город, - скорее взгляд отчужденного человека. Это взгляд фланёра, чей образ жизни еще окружает будущее безотрадное существование жителя мегаполиса примиряющим ореолом. Благодаря этому взгляду и магазины предметов роскоши, и недавно появившееся производство готового платья еще сохраняют свою романтическую ауру.

В словаре Ларусс 1972 года дается определение понятию «фланёр», которое Вальтер Беньямин поместил в свою работу: "Его раскрытые глаза, его напряженный слух ищут совсем иное, чем то, что предстает зрению толпы. Случайно оброненное слово раскроет ему одну из черт характера, которую нельзя придумать и которую нужно выхватить из жизни; эти наивно внимательные лица подскажут художнику выражение, о котором он мечтал; шум, ничего не значащий для иного слуха, поразит слух музыканта и подскажет ему идею гармонического сочетания; эта внешняя суета полезна даже мыслителю, погруженному в грезы философу, она перемешивает и встряхивает его мысли подобно тому, как буря перемешивает морские волны... Большинство гениев были великими фланёрами..."

Пассажи - идеальное пространство для фланёра, искусственный рай. Именно в обманчивом пограничном переходе-пассаже свершается роковая метаморфоза фланёра: он, прежде всего, становится потребителем и утрачивает бальзаковскую “неподвижность лица”. Вольные дендистские прогулки незаметно подменяются суетливым шоппингом.

Особое внимание в работе Беньямина и вообще при раскрытии темы фланёрства стоит уделить фигуре старьевщика. Старьевщик — еще совершенно романтическая, мифологическая фигура, существующая в ауре театральности. На мифологическом уровне, согласно Беньямину, интерес к старьевщику связан с возникающим интересом к миру социального дна и его героизацией, с интересом к миру тайны и ночных заговоров, к полунищей богеме. "И для старьевщика и для поэта важны отбросы; и тот и другой занимаются своим делом в одиночестве в те часы, когда буржуа предаются сну; их манера держаться, даже их походка сходны" . И, наконец, героизация старьевщика связана с тем, что "современный герой является не просто героем — он играет роль героя" , а потому может принимать разные обличья — фланера, денди, апаша, старьевщика. В этих замечаниях Беньямина важен акцент на трансформацию функции художника, который отныне соотносится с некими сущностями, выражаемыми им в искусстве, не непосредственно, как это делает пророк или провидец, но, в рамках определенной роли, которую он разыгрывает. Присвоение художникам роли старьевщика отражает и изменение статуса реальности, с которой соотносится художник. Этому присвоению предшествовала интенсивная символизация фигуры старьевщика, складывание своего рода культурного мифа внутри возникающей в XIX веке разветвленной городской мифологии. Старьевщик, ищущий богатств в грязи, обладает тем же сверхзрением, что и фланер и детектив.

Как я уже говорила ранее, мне хочется уделить внимание фигуре великого художника Эдуарда Мане, который является примером фигуры фланера и постараться доказать это утверждение на примере его творчества и некоторых фактов.

В начале 1867 года, когда Мане переживал трудные времена, молодой художник Анри Фантен-Латур начал писать его портрет. Фантен-Латур изобразил Мане не художником, а “фланёром”, завсегдатаем парижских бульваров. Мане собирается на прогулку: на нём дорогой, но не кричащий костюм, он уже в цилиндре, с простой тростью в руках. Только золотая цепочка и дорогой галстук синего шёлка несколько оживляют облик этого добропорядочного, даже скучноватого буржуа (Рис. 1) .

Рис. 1 

Создается ощущение некого нетерпения. Кажется, что Мане подгоняет художника, чтобы тот поскорее закончил и дал ему возможность заняться любимым делом. Отсутствие второго плана позволяет нам не отвлекаться на что-то постороннее, а полностью заняться рассмотрением фигуры изображаемого, идеально одетого, и готового к нашим внимательным взглядам.

Как я уже говорила, творчество художника полностью пронизано фланёрством. Художника не случайно называли "живописцем современной жизни". "Глаз Мане, - писал Пруст, - был наделен поразительной зоркостью, Париж не знал фланера, который бы извлекал столько наблюдений из своих прогулок по городу", Мане писал парижские улицы и кафе, скачки в Лоншане, речные сцены в Аржантейле и марины, обнаженных женщин "за туалетом", замечательные портреты и натюрморты. Его упорное нежелание участвовать в выставках импрессионистов, вне официального Салона, объяснялось не только аристократическими предрассудками, но и более глубокими причинами - большей связью с традицией, большей внутренней устойчивостью образов, которые у Мане кажутся, при всей их спонтанной жизненности, выхваченными из потока времени.

Каждая работа раскрывает нам мир людей, который мы неожиданно застали за каким-либо занятием. Поражает этот тонкий взгляд, способность создавать на картине эту атмосферу спонтанности. Сюжеты картин Мане тоже указывают на его пристрастие к фланёрству.
Я не случайно в начале свой работы обратила внимание на фигуру старьевщика. Эта фигура в творчестве Мане занимает особое место.

В 1859 году Эдуард Мане сделал попытку выставить в Салоне картину "Любитель абсента" , но она была отвергнута жюри. На холсте изображен мужчина в цилиндре и коротком плаще, справа от него на каменном парапете стоит бокал с абсентом, у ног валяется пустая бутылка. Прототипом "Любителя абсента" (Рис. 2) был некий старьевщик Колларде.

Рис. 2

Однако, как показала Э. Лайер-Бурчарт, "Любитель абсента" одновременно является и автопортретом Мане. Необычное проецирование образа художника на фигуру старьевщика получило классическое выражение в известном стихотворении Бодлера "Вино тряпичников" (вероятном источнике Мане) и было проанализировано Вальтером Беньямином. Мане также изобразил старьевщика в картине "Старый музыкант" (Рис. 3) .

Рис. 3 

"Вот человек, который должен собирать то, что столица выбросила за день. Все то, что большой город отбросил, потерял, презрел, разбил он упорядочивает ( il le catalogue ), коллекционирует. Он сверяется с архивами разврата, свалками отбросов. Он сортирует, точно отбирает; подобно скупцу он собирает клад, мусор, который станет предметами, приносящими пользу или наслаждение после того, как его пережует божество Промышленности». Мане уподобляет себя старьевщику, что еще раз доказывает, что он видел в себе фланёра.

Творчество Мане благодаря его пристрастию к фланерству обрело некую особенность, какую-то загадку, что-то, что выделяло его из общего списка художников того времени. Фланерство подарило ему множество удачных образов, остроту взгляда, ощущение спонтанности.